За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

— Хватит. Поговорили. Слазьте, говорю!

— Ку-ум! — раздалось снизу. — Вроде шумит там по линии!

— Ну? — заторопился кум и приказал разбросать костры. — Вон тот, тот, впереди! — крикнул он, и тотчас затопали мужики по насыпи. — А вы собирайтесь. Ну! Или хотите, чтоб я вас из обреза продырявил здесь? А может, сигнал вздумаете подать?

— Да какой там сигнал? — покорно проговорил Вдовенко. — Спустить пары надо. Топку залить к чертовой бабушке. Увидят ведь с эшелона.

И вот со свистом зашипел пар, окутывая со всех сторон паровоз.

— Ключ большой, Кузьма, — протянул руку через голову присевшего на корточки Лешки машинист.

Кузьма протянул огромный ключ, и тотчас послышался удар. Предводитель тут же сунулся в угол.

Паровоз вздрогнул всем телом, с отчаянным выдохом рванулось из его груди черное облако, потом еще, еще… И вот, разрывая предрассветную сумеречь, грозно гудя, он уже мчится легко и свободно по гладкому своему пути. Вот это да! Вот это здорово! Лешка вскочил и сияющими глазами уставился на машиниста. А тот хмуро обронил:

— Прикрой его рогожей, Кузьма. Да возьми обрез…

Уж где-то позади раздались еле слышные хлопки, взвизгнули пули.

А паровоз набирал скорость.

Вдовенко по грудь торчал в смотровом окошке, а у самой топки, подвернув ноги, лежал бородатый станишник. Кузьма подмигнул Лешке. В руках его был обрез, нацеленный на пленника.

— Потапыч — он такой… С ним не пропадешь. А ведь страшновато было, а? — покровительственно произнес кочегар.

Лешка ничего не ответил, легонько ткнул ногой в бок мужика.

— Не насовсем, а? — посмотрел он на Кузьму.

— Черт его сразу захлестнет, такого борова.

…Уже рассветало, когда, легко отдуваясь, паровоз подкатил к какому-то разъезду. Из небольшого деревянного вокзальчика выскочили люди с винтовками и окружили паровоз. У Лешки заныло тревожно под ложечкой: «А ну как настоящая банда?» Но, разглядев на шапках красные звездочки, успокоился. Вдовенко потянул за висевшую на проволоке ручку и коротким гудком приветствовал их.

— Проскочили! — просиял Лешка.

— Привет, товарищ! — раздалось снизу. — Какие новости?

— А новостей — куча! — отозвался весело Вдовенко. — Еле унесли ноги от станичников. Трофею везем. Может, примете?

— Банда? — насторожился командир.

— Может, и банда.

— В каком месте?

— Верст двадцать отсюда.

Командир вытащил из-за пазухи карту и стал рассматривать ее. — А ну, давай трофею!

— Как раз в пору. Очухался! Давай, ребята!

…На небольшой площади бегали люди. Они выводили коней, строились в ряды. Вот на рыжем дончаке подскакал к строю командир. Лешка зачарованно смотрел на него. А тот поднял над головой сверкнувшую белым огнем шашку, круто развернул дончака и помчался в степь. За ним, вздымая пыль, рванулся с места полуэскадрон. «Может, в Давыдовку? — подумал Лешка, вздрагивая неожиданно от озноба. — А может, на банду какую…»

Сложив карту, командир приказал Вдовенко двигаться дальше.

— В Воронеже под эшелоны паровозов нехватка, — сказал он. — Вас там ждут… — И, приложив ладонь к виску, устало добавил: — Счастливого пути.

В это время к нему подбежал дежурный телеграфист.

— Товарищ командир, — торопливо проговорил он, — на разъезде в Давыдовке белогады избили коменданта, ранен телеграфист.

— Откуда там белогады?

— С пассажирского, переодетые…

— Связь! Дайте связь со штабом дивизии, — резко приказал командир и, обращаясь к одному из сопровождающих его: — Поднимайте полк по тревоге!

— Есть поднять по тревоге полк! — вытянулся перед ним тот и, лихо козырнув, придерживая на левом боку шашку, побежал. к площади. Командир, кивнув Вдовенко, пошел за телеграфистом.

Паровоз гугукнул торопливо, тревожно и плавно тронулся с места. «Значит, там белогады. Значит, не ошибся», — проползла у Лешки напряженная мысль. И тут же голову его обнесло терпким жаром.

ГЛАВА 5

Сначала Лешка почувствовал какой-то резкий непонятный запах. Потом… Или он ослышался? Далекий, ноющий колокольный звон… Бу-у-ум. Бу-у-ум. Бу-у-ум… И снова этот запах. От него начало подташнивать. Лешка поморщился и открыл глаза, но тут же, слабо ойкнув, закрыл их. Что-то больно царапнуло под веками, словно кто-то только и ждал момента, когда он откроет их, чтобы сыпануть в них песку. Лешка с трудом поднял руку и закрыл глаза ладошкой. Под ней мокро стало от пота. Он отдышался. Над ним потолок. Степь, кусты, а эти прожилки — речки… А может, балки степные? Провода, провода… Их много. Особенно густо сплелись они в углу. Сплелись, перепутались, будто телеграфная линия после страшной бури. А это что там ползает по проводам? Не ползает, а катится, точь-в-точь как дрезина по рельсам… Лешка скользнул взглядом по рельсам. Стена. Она в каких-то темных полосах. Вон даже пятерня чья-то пришлепнулась. А это что там, словно ручей, сверкает, струится откуда-то сбоку через всю обшарпанную стену. Да это же солнце!

Лешка с трудом повернул голову и сморщился от боли — хрустнуло что-то в шее. Под ресницами все еще въедался больно песок, царапало глазные яблоки, но теперь он разглядел большую комнату.

На всех койках лежали бритоголовые, с сизыми лицами люди. «Больница… Как же я сюда попал?» — приползла откуда-то ленивая мысль. И от нее Лешка почувствовал слабость во всем теле. Он отогнал ее, а она давила, давила, и не было сил отбиться от нее. Как? Как ты попал сюда? Все шумы и звуки навалились на него. Но теперь ему почему-то хотелось слушать, слушать их, впитывать в себя. Он еле повернул во рту сухой дряблый язык и прошелестел едва слышно:

— Пить…

— Слава тебе, господи! — раздался рядом озабоченный женский голос. — Сичас, милок, сичас…

Когда Лешка открыл глаза, он увидел спину низенькой женщины, поясок на белом халате и крылышки от косынки, закрывавшие шею. Женщина скоро вернулась и подала ему жестяную кружку с теплой водой.

— Пей, сынок, пей.

Он увидел ее лицо, сморщенное, будто сушеная сыроежка. А глаза добрые, лучистые.

— Ну, теперь считай, что на поправку пойдешь, — сказала она, улыбаясь. — Почитай, три недели на краю могилы…

— Три недели? — прошептал Лешка, холодея.

— Сыпняк свалил тебя, — скорбно качнула головой старушка. — С паровоза прямо и сняли, говорят…

— Тиф?

— Тиф, — подтвердила она.

Лешке стало страшно. Он зябко поежился и накрылся с головой серым солдатским одеялом.

— Мается, сердешный, — услышал он потом и откинул одеяло.

Няня протягивала ему небольшую чашку с жидкой пшенной кашей.

— Подкрепись. Много нельзя, — сказала она.

Лешка взял трясущейся рукой ложку и не заметил, как в один миг проглотил всю порцию. Тепло разлилось по всему телу, но есть хотелось по-прежнему. Только сейчас ощутил он в левой руке зажатый ломтик черного хлеба. Он сунул его в рот и стал сосать, как конфетку.

Няня занялась соседом.