Рефлекс убийцы - Валерий Георгиевич Шарапов

Вел себя странно, но повествовал здраво. Решение о проведении допроса, насколько знаю, принял майор Кучевой — и правильно сделал. Вы не волнуйтесь, Павел Андреевич, мы живем в двадцатом пока еще веке, используем последние достижения науки и техники. Есть аппаратура, работающая в формате VHS, весь допрос записали. Краснова отвели в камеру, сейчас он спит. Можете утром допросить его повторно.

— Хорошо, я понял, Олег Родионович, скоро буду.

Закон вселенской пакости никто не отменял. Именно сейчас, ни раньше, ни позже! Он судорожно стал одеваться, мечась по квартире, собирая какие-то вещи. Бензина едва хватило доехать до Красного Пути. Машина становилась какой-то прожорливой — и попробуй поменять ее в этой стране на что-то приличное! Городские улицы давно опустели, загородная трасса была пустынной. Гаишники остановили только раз, но отпустили после предъявления документа. На дорогу от дома ушло чуть больше часа — невероятный результат! Народ еще не ложился. У епархии Хлебникова на Первомайской улице царила нездоровая суета. Машины с включенными двигателями, карета скорой помощи. Люди мялись на крыльце под матовым плафоном. Екнуло сердце. Человек бросился чуть ли не под колеса — самоубийца хренов! Впрочем, самоубийцу в эту ночь звали отнюдь не майором Хлебниковым.

— Скверные новости, Павел Андреевич. Доктор Краснов повесился в камере…

Ну просто классика. Хоть вообще никуда не уезжай! Ком стоял в горле, когда он скатывался по лестнице. Освещенный коридор, несколько дверей — по инструкции полагалось иметь помещения для потенциальных задержанных. Но вряд ли в этом подвале часто появлялись арестанты. Одна из дверей была распахнута, у проема нервно курил Карский.

— Здравия желаю, товарищ подполковник… — на всякий случай решил он поздороваться по-уставному.

Правильно, что так решил, Павел готов был рвать и метать! В помещении, страдающем нехваткой кубатуры, находились Мария, майор Кучевой и пожилой субъект с чемоданчиком и в белом халате, наброшенном на плечи. Мария сокрушенно вздохнула вместо «здрасьте». Он тоже был рад ее видеть, но не в этой, черт возьми, обстановке! Тело не снимали, решили подождать начальника. Серое белье на нарах было скомкано, матрас сдвинут. С первого взгляда все стало понятно. Доктор Краснов подтащил табуретку под окно — оно было маленькое, под потолком, зарешеченное вертикальными прутьями, — забрался на табуретку. В качестве веревки использовал собственный ремень, зацепил его за прут, застегнул, вывернул пару раз, чтобы получилась петля. Ему приходилось тужиться, тянуться, вставать на цыпочки, чтобы просунуть в нее голову. Доктор справился. Табуретка из-под ног, возможно, выскочила раньше времени, но это не имело значения — все равно собирался это сделать. Умер не сразу, извивался, хватался за ремень, сдавивший горло, но обратного хода уже не было. Лицо распухло до неузнаваемости, глаза вылезли из орбит, пальцы рук скручены. Штаны без ремня сползли с бедер, висели, дополняя страшноватый «натюрморт».

— Что случилось, может кто-нибудь объяснить?

— После допроса доктора Краснова отвели в камеру, — глухо информировал в спину Хлебников. — Ничто не указывало, что он собирается это сделать. Был подавлен, опущен, но в своем уме. Дежурный сотрудник какое-то время наблюдал за ним. Арестант лег на нары, отвернулся к стене. Дышал размеренно, казалось, что заснул… Это вина дежурного, Павел Андреевич, не уследил, но согласитесь, не висеть же у него над душой всю ночь? Через полчаса опять заглянул, а тут такое…

— Почему у арестованного остался ремень? Вы в своем уме? Никаких ремней, шнурков — это же азы!..

— Да кто же знал, что ему так приспичит? — Майор скрипнул зубами. — Просто пожалели человека. Шнурки из ботинок он вытащил, начал ремень вытягивать — штаны и свалились… Давай за них хвататься, смотреть тошно… В общем, пожалели, разрешили оставить…

— Жалостливые вы наши, — процедил сквозь зубы Павел. — И что теперь прикажете делать со всем этим? Это точно самоубийство? — Он резко повернулся к человеку с чемоданчиком.

— Точно, — кивнул человек. — Странгуляционная борозда неровная, сплошной синяк. Вертелся в петле, долго не мог умереть. Ремень, собственно, не для этого. И на помощь позвать не мог. Но если уж так втемяшилось в голову… Я предварительно осмотрел тело. Ему никто не помогал — ни синяков, ни гематом. Сам залез и все сделал.

— Мы тоже осмотрелись, Павел Андреевич, — включилась в разговор Мария. — Следов посторонних в камере не обнаружено. Дежурный решительно заявляет, что сюда никто не заходил и сам он в этой постановке не участвовал. На первом этаже еще один дежурный. Он много курит… Для всех этих людей инцидент стал полной неожиданностью. Олег Родионович после отправки Краснова в камеру побежал домой — к жене и детям. Это на случай, если вам что-то интересное в голову придет. Домашние подтвердят, что вы были дома, Олег Родионович?

— Вы о чем сейчас? — насторожился Хлебников.

— Ну как же, подозреваются все…

— Прекращайте, Мария Сергеевна, — разозлился Аверин. — Могу вас всех обрадовать — будут соответствующие оргвыводы. Достанется и причастным, и непричастным. В том числе мне — за то, что доверился некомпетентным работникам. Заканчивайте тут, не забудьте все оформить. А вы, Олег Родионович, еще раз мне все расскажете и покажете…

Доктор Краснов пришел сдаваться около 11 вечера. Дежурный курил на крыльце, видел, как он подходит. Доктор был сломлен, шел тяжело, с опущенной головой. Сообщил надтреснутым голосом, что хочет сделать признание. Дежурный предложил посидеть, сам занялся обзвоном. Краснов не порывался сбежать, был покорным. Прибежали люди, задержанного доставили в камеру для допросов. Изображение на экране было бледным, дрожало. Но в целом картинку передавало. Мужчина сильно сутулился, опустил плечи, взгляд был тусклый, невыразительный. Он говорил с усилием, хрипел, часто откашливался.

— Я хочу сделать признание, — вещал доктор Краснов. — Последние два года я сотрудничал с английской разведкой, предоставлял ей информацию о своей текущей работе — а если конкретно, о проекте «Дельта»… На меня вышли во время отпуска, когда мы с женой отдыхали в Сочи… Потом связывались уже в Москве… Это были разные люди, но потом назначили постоянного куратора — Юджина Харрингтона. Я работал только с ним, имелся тайник недалеко в лесу, где я оставлял микропленки или скопированные материалы, а взамен получал деньги… Вернее, часть денег, другую часть переводили на сберкнижку в Госбанке, а еще, как уверял Юджин, мои деньги лежат в одном из лондонских банков — он регулярно оставлял копии банковских документов, которые я по прочтении сжигал… Несколько раз за все эти годы мы встречались в Москве, Харрингтон был любезен, уверял, что я сделал правильный выбор… Какая моя мотивация, вы спрашиваете? — Доктор криво усмехнулся. — Я люблю свою страну, но не люблю свое государство, которое за годы