Последняя песнь бабочки - Иван Иванович Любенко

беззаботный смех, долетавший из проезжающего ландо. Где-то там, среди фраков и кринолинов, среди огней и музыки, ходил человек со светской улыбкой, сеющий смерть. Возможно, он даже присутствовал сегодня в префектуре и аплодировал громче всех.

— Теперь душегуб ничего не боится. А у меня слишком мало времени, — вымолвил Ардашев.

Ленц удивлённо вскинул брови, но промолчал.

— Времени для чего? — уточнила Вероника, подавшись вперёд.

— Чтобы его обезвредить.

— Но вы же не знаете, кто он?

— Пока нет. Но я должен это понять, и как можно скорее.

— Почему? — вмешался профессор. — Ведь есть полиция, есть префект…

— Потому что я не могу пройти мимо его преступлений.

Ленц пожал плечами и сказал:

— Вы приехали на отдых. И не обязаны взваливать на себя чужую ношу. В конце концов, это не ваша забота. Вы служите переводчиком.

— Видите ли, Альберт Карлович, — возразил Клим. — Когда замечаешь, что бешеная собака бежит в сторону детей, не ждёшь городового и не проверяешь официальные полномочия. Ты действуешь. Иначе нельзя.

— Я прекрасно вас понимаю. Но вы слишком близко принимаете к сердцу чужие промахи. Вы не виноваты, что жажда нового чина затмила инспектору Бертрану глаза.

Пальцы Вероники, лежавшие на белой скатерти, дрогнули и сжались в кулак. Она посмотрела на Клима с такой надеждой, словно искала в нём защиту. Ардашев молча накрыл её озябшую ладонь крепкой мужской рукой, чувствуя, как уходит её напряжение, как расслабляется кисть, доверяясь ему. В этот миг решение, зревшее в нём последние дни, оформилось окончательно.

— Альберт Карлович, — глядя на профессора, проговорил Клим, — в свете последних событий, когда опасность ходит по пятам, многие условности кажутся мне лишними. Жизнь, как выяснилось, слишком хрупкая штука, чтобы откладывать главное на потом. Есть вещи, о коих умалчивать недопустимо.

Ленц отставил бокал и внимательно посмотрел на Ардашева.

— Я хотел бы знать, — дипломат выдержал этот взгляд, не отводя глаз, — не будете ли вы против, если в Петербурге, когда этот кошмар закончится, я попрошу у вас руки вашей дочери? Не как друг, оказавшийся рядом в беде, а как человек, намеревающийся посвятить ей жизнь и защищать её до последнего вздоха.

Вероника замерла, боясь пошевелиться. Повисла тишина, нарушаемая лишь приглушённым разговором за соседним столиком.

Профессор улыбнулся.

— Против? — переспросил он. — Клим Пантелеевич, я прожил долгий век и повидал многих: студентов, учёных, светских львов… Я умею отличать фальшь от истины. В вас я с первой же встречи увидел то, что нынче обратилось в редкость, — подлинное благородство. Я говорю о кодексе чести, не позволяющем мужчине пройти мимо подлости. Вы человек долга, Клим Пантелеевич. Вы дорожите фамильным именем так, как это делали наши отцы. Для родителя нет большего успокоения, чем знать, что дочь окажется за спиной именно такого мужчины. — Он помолчал немного и продолжил: — Скажу вам больше: я буду счастлив породниться с вами. Но, признаться, мы так мало говорили о вас самих, всё больше о трупах да бабочках.

— Благодарю вас, Альберт Карлович. В таком случае я просто обязан вам пояснить, что я начинал служить в качестве переводчика Министерства иностранных дел, но с некоторых пор меня назначили на должность чиновника по особым поручениям. Таких поездок у меня случается довольно много. Меня посылают туда, где, по мнению ведомства, произошло нечто чрезвычайное. И тут не столь важно — заграница это или какой-нибудь дальний уезд N-ской губернии. Всё зависит от того, насколько то или иное событие затрагивает работу МИД. У меня повышенное жалованье, и я смогу сделать всё, чтобы Вероника никогда не нуждалась в деньгах.

— Я признателен вам за откровенность, — кивнул профессор. — Поведайте мне о ваших родителях, Клим Пантелеевич. Кто ваш отец, матушка? Откуда идут корни вашего рода?

— С большим удовольствием.

Клим принялся описывать истоки дворянского происхождения, рассказывать об отце и матери и о родном городе.

Вероника, разрумянившаяся и сияющая, несмело перевернула ладонь и крепко сжала руку Клима в ответ, прямо здесь, на белоснежной скатерти, не таясь от отца. Страх перед невидимым убийцей и жуткой бабочкой отступил. Остался только этот тихий стол, шум моря и мирный разговор двух мужчин, уже без пяти минут представлявших собой одну семью.

За этой спокойной, неспешной беседой о далёком ставропольском детстве, о южных степях, о старинных усадьбах и семейных традициях и завершался этот день — тревожный и счастливый. Когда за окнами опустился вечер, Клим расплатился за ужин и вслед за Вероникой и профессором направился к выходу.

Проходя через основную залу, Вероника вдруг замедлила шаг, а затем и вовсе остановилась, глядя вглубь, туда, где на эстраде чернело фортепиано.

— Что случилось, дорогая? — спросил отец, заметив, как изменилось лицо дочери.

— Пианист, — прошептала она, не сводя глаз с сутулой фигуры за инструментом. — В ресторане играет тот же самый музыкант, выступавший на журфиксе у княгини Юрьевской. Помните? Именно им так восхищалась несчастная баронесса фон Штайнер.

Ардашев остановился.

— Да, он действительно очень похож на Жана Бюжо, — заключил Клим. — И к мадам Виттории Карбоне, найденной в петле в день Битвы цветов, тоже накануне заходил некий настройщик роялей… Простите, — поворачиваясь к Ленцам, проговорил Ардашев, — но мне придётся остаться. К сожалению, я не провожу вас до отеля.

— Не стоит извиняться, Клим Пантелеевич, — с пониманием кивнул профессор. — Мы доберёмся сами. Тут всего два шага до гостиницы.

— Береги себя, — глядя на Клима влюблёнными и полными тревоги глазами, тихо проговорила она.

— Не волнуйся, всё будет хорошо, — улыбаясь, вымолвил он. — А тебе надобно отдохнуть.

Когда профессор с дочерью покинули ресторан, Ардашев шагнул в тень колонны, оставаясь незамеченным. Музыкант, целиком поглощённый игрой, как раз перешёл к кульминации Первой баллады Шопена. Его длинные, удивительно подвижные пальцы взлетали над клавишами, извлекая из инструмента сложнейшую череду звуков — от щемящей, тоскливой нежности до мощных, рокочущих аккордов, подобных ударам судьбы. Эта трагическая и величественная музыка заполняла собой полутёмную залу и дрожала в хрустальных подвесках люстр.

Глава 25

Отражение зверя

В комнате царила тьма, лишь огарок свечи на столе выхватывал из мрака кусок обшарпанной стены и край запылённой рамы. Тени плясали по углам, то вытягиваясь, то сжимаясь, словно живые существа, подслушивающие чужие тайны.

— А ты помнишь, как всё началось? — вкрадчиво спросил тихий, слегка шипящий голос. — Не забыл тот день, двадцать лет назад?

— Я пытаюсь вычеркнуть это из воспоминаний, — отозвался другой собеседник, глухой и полный затаённой боли. — Но память — это проклятие. Она не отпускает.

— Не лги мне. Ты не хочешь забывать прошлое. Ты лелеешь эту рану. Вспомни, как она гнала тебя