Последняя песнь бабочки - Иван Иванович Любенко

и сказал на допросе: «Я родился с дьяволом в сердце», — грустно усмехнулся Альберт Карлович. — Но, как человек науки, я знаю, что дьяволами не рождаются. Ими становятся. Подобное извращение ума берёт начало, как правило, в ранние годы. Когда ребёнок сталкивается с пренебрежением родителей или, того хуже, с насилием, его душа черствеет, и он замыкается в себе. Он уходит в область фантазий, создаёт иллюзорный мир, где выступает не жертвой, а вершителем судеб. Он стремится превратиться из жертвы в палача. Начинает мечтать о чужой боли, чтобы хоть так возвыситься над собственной беспомощностью.

— Но ведь случился какой-то толчок? — предположил Ардашев. — Миг, превративший фантазии в реальность?

Профессор снял шляпу и вытер платком лысину, словно его вдруг бросило в жар.

— Случился, — глухо произнёс он. — Подопечный поведал мне об этом. Он не всегда убивал. До тридцати лет жил тихо, как мышь. Но однажды оказался на Варшавском вокзале в Петербурге. На его глазах разыгралась трагедия. Женщине сделалось дурно, она оступилась и упала с перрона прямо под колёса влетающего на станцию поезда.

Вероника ахнула и прикрыла рот ладонью.

— Он стоял в первом ряду, — продолжил Ленц, глядя куда-то сквозь кипарисы, — и всё видел. Видел, как поезд перерезал несчастную пополам, как хлынула кровь, слышал крики толпы… Нормальный человек испытал бы шок, ужас, отвращение. А он… Пациент признался мне, что в ту секунду почувствовал удовольствие, неведомое ранее. Его охватило невероятное, пьянящее возбуждение. Вид чужой смерти, разорванной плоти послужил для него роковым толчком. Убийца понял: вот он, тот самый источник жизненной силы, столь необходимый ему для существования. И дальше он уже не мог без этого обходиться. Ему требовалось снова и снова возвращать ощущение всемогущества и восторга.

— Каков же его психический склад? — не унимался Клим, пытаясь отогнать жуткую картину. — У таких людей наверняка вежливая, но неискренняя речь?

— Вы совершенно правы, — подтвердил Ленц. — Злодей обладал мягким, вкрадчивым голосом. Он умел расположить к себе, казался кротким. Но это маска. За ней скрывалось болезненное самолюбие. Начисто отсутствовали раскаяние и сострадание. Чужая боль для него — пустой звук. Он лжив, изворотлив и легко подчиняет себе окружающих, играя на их чувствах, как на расстроенном пианино. При этом субъект подвержен внезапным порывам. Он испытывает болезненную жажду возбуждения, тех острых впечатлений, которых лишена повседневность. И в моменты приступов он полностью теряет власть над собой.

— Позвольте, Альберт Карлович, но ведь это меняет всё дело! — воскликнул Ардашев, уловив важную деталь. — Тот несчастный чиновник с женскими поясами, упомянутый вами на днях, являлся жертвой собственной болезни. Его разум раскололся, одна половина не ведала, что творит другая.

— Совершенно верно, — кивнул профессор. — Это истинное безумие, amentia[26].

— А субъект, описанный вами сейчас, совсем иная порода, — настаивал Клим, подавшись вперёд и заглядывая в глаза собеседнику. — Этот «вокзальный демон» расчётлив, он в здравом уме, всё помнит и, главное, наслаждается содеянным. И именно поэтому я снова думаю о Жане. Почему вы так решительно исключаете его? Разве Бюжо не такой же хищник?

Профессор попытался возразить, но Ардашев не дал себя перебить:

— Посмотрите на него: он ловко управляет богатыми одинокими дамами, втирается в доверие, изображает страсть, а сам внутри холоден, как лёд. Жалость полностью отсутствует, он существует за чужой счёт. Где гарантия, что, обобрав жертву до нитки, мерзавец не убивает её с тем же циничным умыслом и извращённым наслаждением, присущим вашему второму пациенту?

— Вы смешиваете понятия, мой друг, — возразил профессор, покачав головой. — Жан Бюжо, безусловно, личность порочная. Он — классический паразит, трутень в человеческом улье. Но его цель — комфорт, нега, роскошь. Убийство же — это риск, это грязь, это, в конце концов, тяжёлый физический труд. Зачем ему губить курицу, несущую золотые яйца? Тот, о ком я говорил, — иной. Для него смерть — это самоцель, экстаз, тёмное таинство. Жан же, простите за прямоту, слишком ленив и труслив для подобной работы.

— А если курица перестала нестись? — жёстко парировал Ардашев, сжимая рукоять трости. — Или, что хуже, начала громко кудахтать, угрожая разоблачением? Разве страх потерять всё не способен толкнуть его на крайние меры? Вы говорите о лени, но я вижу в нём голую рассудочность. Чулок, бабочка, куколка — всё это служит лишь дьявольски хитрым способом обмануть полицию. Показать: убийца — некий мифический сумасшедший эстет, а сам Жан — просто легкомысленный альфонс, сбежавший от страха. Ведь, согласитесь, лучшая личина для маниака-убийцы — личина дурака и мелкого мошенника.

Вероника, до этого молча слушавшая их спор, вдруг обратилась к отцу, не отрывая взгляда от сверкающей глади бухты:

— Папа, мне кажется, Клим Пантелеевич прав, — тихо произнесла она. — В Жане таилось что-то зловещее. Вы говорите о лени, но я вспоминаю тот момент, когда видела его на журфиксе у княгини Юрьевской. Мельком, издали. Я даже лица его толком не разглядела. Но сердце подсказывает: такой человек не остановится ни перед чем.

Ленц нахмурился, постукивая пальцами по набалдашнику трости. Слова дочери, обладающей тонким чутьём, и аргументы Ардашева явно поколебали его уверенность.

— Хм… Вы ставите вопрос ребром, друзья мои. И, признаться, ваша логика пугает. Действительно, психопатия часто идёт рука об руку с полной нравственной распущенностью. От жизни за счёт других до их уничтожения — всего один шаг. В нашей науке, знаете ли, не принято зарекаться. Если Бюжо действительно поражён так называемой нравственной тупостью и не ведает сострадания, то для него нет разницы между кражей кошелька и убийством. Он вполне способен оказаться тем самым волком в овечьей шкуре. Если алчность в нём слилась с жаждой крови, тогда, Клим Пантелеевич, мы имеем дело с противником куда более опасным, чем я предполагал.

— К сожалению, это так, — кивнул Ардашев, поднимаясь со скамьи и опираясь на парапет смотровой площадки, внизу беззаботно шумела нарядная Ницца, залитая ярким полуденным солнцем. — И самое скверное, профессор: этот хищник не прячется в подворотнях с ножом, как ваши петербургские душегубы. Он носит безупречные манжеты, знает толк в винах и улыбается нам при встрече. Зло со светскими манерами, Альберт Карлович. Оно вышло на променад. И оттого представляет исключительную опасность.

— Пойдёмте, — Клим предложил руку Веронике. — Пушка пробила полдень, а это значит, что нам пора возвращаться.

Они начали спуск обратно к ландо по извилистой дорожке.

Внизу, в городе, кипела жизнь, но теперь Ардашев смотрел на последние события совсем иначе. Слова профессора о маске добропорядочности заставили его заново перебрать в уме всех, кто мог скрывать лицо душителя за безупречной светской улыбкой.

Глава 23