Последняя песнь бабочки - Иван Иванович Любенко

Глава 21

Царство теней

Покинув кабинет инспектора Бертрана, Клим Ардашев спустился по широкой лестнице Центрального комиссариата. Предыдущий визит в анатомический театр не дал никаких результатов, но заведённый им порядок заставлял вновь наведаться в далеко не самое приятное заведение на земле. Морг — учреждение не столько печальное, сколько философическое. Это великий и самый беспристрастный уравнитель. Там снимают маски, чины и ордена, там не имеют значения ни толщина кошелька, ни знатность рода. Остаётся лишь плоть, тронутая тленом, и тайны, уносимые на тот свет. Пожалуй, эта обитель честнее любого храма, ибо здесь никто не лжёт.

Ницца утопала в солнечных лучах. Город жил привычной, беспечной жизнью: стучали копыта лошадей, шелестели юбки дам, прогуливающихся под кружевными парасолями, ветер доносил обрывки фраз и звон бокалов из уличных кафе. Но для Ардашева эта идиллия теперь казалась лишь пёстрой, фальшивой декорацией. Глянцевый фасад курорта обманывал: минимум шесть злодеяний совершил хищник в человеческом обличье. Удастся ли отыскать его? И теперь, дабы предотвратить новую смерть, приходится ехать в мир мёртвых. Звучит парадоксально, но ничего не поделаешь.

Строгий серый фасад больницы Сен-Рош виднелся издалека. Прежний привратник, узнав визитёра, лишь глянул на записку инспектора и махнул рукой. Обогнув главный корпус, Ардашев нашёл неприметный спуск в полуподвал. Здесь, в глубокой тени кипарисов, чувствовалась совсем иная атмосфера — почти кладбищенская. Клим приблизился к уже знакомой тяжёлой деревянной двери. Он потянул ручку на себя и петли всё так же отозвались протяжным скрипом. Дипломат шагнул из солнечного дня в сумеречное царство теней.

Под низким сводчатым потолком ровно горели газовые рожки, отбрасывая бледный свет на выбеленные, влажные от сырости стены.

Навстречу гостю из полумрака вышел человек — это был Поль, санитар, уже знакомый Ардашеву.

— Добрый день, месье Ардашев, — негромко произнёс он. — Рад снова видеть вас, хотя повод для встреч у нас всегда печальный. Кто вас интересует на этот раз?

— Мадам Беатрис Нуари, — сказал Ардашев и протянул записку инспектора.

Служитель учтивым жестом отвёл бумагу в сторону.

— Что вы, месье, я вам верю. Вы её знали?

— Можно сказать и так.

— Проходите. Только, прошу вас, ступайте осторожнее, я только что вымыл полы. Можно поскользнуться. Пойдёмте, я провожу.

Они шли мимо ряда столов, укрытых серыми простынями. У одного из них Поль на мгновение задержался, с нежностью поправляя край савана.

— Вот здесь у нас покоится старик Жак, уличный музыкант, — тихо сказал он. — Вчера его сердце остановилось прямо во время игры на бульваре. Никого у него не осталось, только скрипка. Я ему бороду расчесал, омыл лицо. Посмотрите, как он просветлел. Будто перед самой смертью музыке ангелов внял.

Они сделали ещё несколько шагов вглубь зала, и Поль указал на соседний стол, где из-под ткани виднелась уже посиневшая конечность.

— А вот тут, — он прикрыл ногу материей, — простая женщина, крестьянка из Болье. Тяжёлая кончина, месье, не дай Бог никому. Животные колики, заворот кишок. Страдала бедняжка двое суток, кричала так, что вся округа слышала. За доктором послали поздно, да пока он добрался — она преставилась. Черты лица исказила боль, страшно было смотреть. Но я омыл её, расправил морщины, смежил веки. Теперь почивает, словно спит после изнурительной работы в поле. Отмучилась, голубушка.

Ардашев слушал санитара и ловил себя на мысли, что этот человек вызывает у него глубокую симпатию. В его словах не чувствовалось ни грамма чёрствости. Санитар, несомненно, с большой заботой относился к молчаливым «подопечным» и, стараясь скрасить их последнее пребывание на земле, искренне жалел их.

— Вы очень добрый человек, — негромко заметил Клим.

Поль смущённо улыбнулся, и его глаза за стёклами очков сверкнули по-доброму.

— Ну что вы, месье. Кто-то ведь должен о них позаботиться. Для всего мира они уже статистика, а для меня — гости. Покойнику нужна тишина и уважение. Это мой долг. Моё маленькое служение обществу.

Они подошли к отдельному столу в самом конце прозекторской, где находилось тело Беатрис Нуари.

— Вот она, бедняжка, — вздохнул служитель. — Мир её праху.

С этими словами он с величайшей осторожностью откинул простыню. При ярком, бесстрастном свете газового рожка сделалось отчётливо видно, что смерть сорвала с Беатрис все маски. Она оказалась далеко не молода — ей перевалило за сорок пять, и годы оставили на её лице безжалостные следы. Глубокие морщины прорезали лоб, кожа казалась дряблой и землистой. Второй подбородок, при жизни скрываемый ею за высокими кружевными воротниками, теперь явно выступал, придавая лицу тяжёлое выражение. Перед ними лежала не красавица, а уставшая, постаревшая женщина. Лишь страшная багрово-синяя полоса на шее, глубоко врезавшаяся в плоть, отвлекала внимание от следов увядания.

— Да, — тихо проронил Ардашев, склонившись над убитой, — очень глубоко врезалась лигатура.

— Думаете, её задушили именно лигатурой? — едва слышно спросил Поль, печально качая головой.

— Скорее всего. Вероятно, убийца действовал в перчатках. Но я отыщу его.

— Вы? — удивился санитар. — Вы русский полицейский?

— Нет, но это не мешает мне охотиться на душегубов в разных странах.

— Охотиться?

— Да, — не отводя глаз от жертвы, бормотал Ардашев. — Я загоняю их в угол, как крыс, а потом либо убиваю, либо отдаю в руки правосудия. Всё зависит от обстоятельств. Смотрите, как он туго перетянул шею.

— Зверь, — тяжело выдохнул Поль. — Разве можно так с женщиной?

— Здесь работал настоящий профессионалист, — заключил Клим.

— Отчего вы так решили?

— Любитель не может так ловко управляться с удавкой. — Он повернулся к санитару и спросил: — А где ваш прозектор?

— Месье Жакоб у себя. В это время он всегда занят вскрытием.

Ардашев покачал головой и произнёс рассеянно:

— Прозектор, хирурги… Гиблое дело. А сколько больниц в Ницце?

Санитар на секунду задумался, поправив очки, и начал загибать пальцы:

— Казённых, настоящих больниц немного, месье. Наша, Сен-Рош, — самая главная, центральная. Сюда и полиция всех везёт, и с улицы подбирают. Есть ещё «Шарите», Приют милосердия да «Провидение», но это больше богадельни для бедняков, сирот и стариков: там доживают, а не лечат. Ну и Евангелический приют в западной части города, у англичан. — Он безнадёжно развёл руками и грустно улыбнулся. — А вот частных практик, лечебниц да санаториев для благородной публики — не сосчитать. Весь район Симье, Карабасель — там на каждой второй вилле доктор принимает. Санатории для чахоточных, пансионы для нервных, водолечебницы… Русские, английские, немецкие. Кто ж их знает, сколько их точно? Они как грибы: сегодня открылись, завтра съехали. Тьма их, месье, тьма. И у каждой — тайны.

— Вот и попробуй, — вздохнул Клим, —