Последняя песнь бабочки - Иван Иванович Любенко

Ардашев велел вознице ждать. Компания покинула экипаж. Едва ступив на аллею, они услышали мощный ровный гул и, пройдя несколько десятков шагов вглубь парка, вышли к тому самому водопаду.

Бурлящий поток с оглушительным рёвом низвергался с отвесной скалы, разбиваясь о камни в сверкающую пыль. Над этой кипящей бездной в лучах полуденного солнца висела яркая многоцветная радуга. В воздухе разливалась восхитительная чистая прохлада, которая мгновенно вытеснила из памяти Ардашева удушливый запах больничного морга.

— Как чудесно! — Вероника с восторгом подставила лицо летящим мелким брызгам. — А ведь путеводитель не лжёт! Представьте себе, этот каскад вовсе не каприз природы, а исключительно плод человеческого гения, триумф инженерной мысли!

— Неужели рукотворный? — профессор Ленц оперся на трость, с улыбкой глядя на воодушевлённую дочь.

— Абсолютно! — живо подтвердила она. — Я читала, что его соорудили всего лет десять назад, когда подводили к городу воды горного канала Везюби. Этот поток падает с такой высоты не только ради услады глаз курортников. Таким образом вода с грохотом насыщается воздухом, очищается и освежается, прежде чем попасть в городские водопроводные трубы. Поразительно, как изящно французы умеют соединять сухую практичность с истинной красотой!

— Истинная правда, — с восхищением вымолвил Ардашев. — Полезное, облечённое в форму прекрасного.

Вдоволь насладившись свежестью и шумом рукотворного каскада, они миновали тенистые заросли и вышли на самый край смотровой площадки. Здесь гул воды остался позади, и перед ними предстала захватывающая дух панорама. Ницца лежала внизу, словно карта, расстеленная на столе великана.

С одной стороны, на восток, открывался вид на порт Лимпия. Лес мачт покачивался в защищённой гавани. Изящные шхуны с белоснежными парусами соседствовали там с коптящими пароходами, чьи трубы чертили в небе угольные полосы. Крошечные фигурки грузчиков сновали по причалам как трудолюбивые муравьи, а вдалеке, уходя в туманную дымку, тянулась скалистая гряда побережья в сторону Вильфранша.

С другой стороны, на запад, изогнулся гигантской подковой залив Ангелов. Море здесь имело тот невероятный, почти неестественный цвет, давший название всему берегу, — лазурный. Вдоль кромки прибоя окаймлённая пальмами бежала Английская набережная. Отсюда, с высоты птичьего полёта, кареты казались игрушечными, а дамы под зонтиками — пёстрыми цветами, рассыпанными по белому полю.

— Какое великолепие! — выдохнула Вероника, опираясь на парапет. — Отсюда город кажется таким мирным, таким безгрешным.

— Оптика — великая обманщица, — заметил Ардашев, вставая рядом. — Расстояние сглаживает углы и скрывает грязь. Но вы правы, красота здесь царствует безраздельно.

Альберт Карлович достал из жилетного кармана золотой брегет и, откинув крышку, озабоченно произнёс:

— А вот сейчас мы проверим точность местных артиллеристов. Осталось десять секунд. Приготовьтесь, друзья мои.

Они замерли в ожидании. Внизу, где-то в районе террас, беззвучно полыхнула вспышка, выбросив сгусток дыма, и лишь спустя мгновение воздух над холмом разорвал гулкий, раскатистый грохот.

— Ба-бах! — прокатилось эхо над черепичными крышами, отразилось от скал и ушло в море.

Вероника, хоть и ждала этого момента, всё же инстинктивно вздрогнула от резкого звука, а стая чаек, потревоженная в порту, с недовольными криками взмыла в небо живым облаком.

— Ровно полдень, — удовлетворённо констатировал профессор, убирая часы обратно в карман. — Пунктуальность — вежливость не только королей, но и шотландских лордов.

— Простите, Альберт Карлович, — удивился Ардашев, — а причём здесь шотландцы? Я всегда полагал, что это французская традиция.

— О, это замечательная местная легенда, дорогой Клим Пантелеевич! — с удовольствием отозвался Ленц, опираясь на трость. — Говорят, что некий сэр Томас Ковентри, шотландский полковник, так обожал супругу, что не мог выносить разлуки с ней даже во время обеда. А леди Ковентри, напротив, была натурой увлекающейся и питала страсть к бесконечным прогулкам по набережной, совершенно забывая о времени. — Профессор хитро прищурился и продолжил: — И тогда находчивый лорд договорился с мэрией Ниццы стрелять из пушки ровно в полдень. Чтобы этот грохот напоминал его рассеянной леди о проголодавшемся супруге, ожидающем её к трапезе. Полковника давно уж нет, а привычка палить в двенадцать осталась. Теперь по этому выстрелу весь город сверяет часы, даже не подозревая, что обязан этим семейной дисциплине одного шотландца.

— Очаровательная история, — рассмеялся Клим. — Надо же как любовь иногда меняет уклад целого города.

Они прошли немного вглубь природного парка, подальше от края обрыва, и нашли свободную скамью под сенью старой раскидистой пинии. Здесь царили тень и тишина, лишь где-то высоко в ветвях стрекотали цикады, возвращая миру прежнее спокойствие.

— Забавно, — задумчиво произнёс Ленц, усаживаясь на скамью. — Мы знаем легенду, мы знаем, что пушка выстрелит. Мы ждём этого. И всё равно каждый раз вздрагиваем. Вы заметили, как встрепенулись птицы? Как на секунду замерла жизнь внизу?

— Инстинкты, папа, — улыбнулась Вероника. — Громкий звук всегда воспринимается как угроза.

— Именно, — кивнул Альберт Карлович, и его лицо приняло серьёзное выражение. — Этот выстрел очень показателен. Мы живём, наслаждаемся солнцем, любуемся морем, но где-то рядом, за фасадом этой безмятежности, всегда стоит заряженное орудие. Мы его не видим, мы о нём забываем, но оно готово выстрелить в любой момент. — Профессор помолчал и поднял взгляд на Клима: — Это натолкнуло меня на мысли о наших с вами изысканиях, Клим Пантелеевич. О том, кого мы ищем.

— И к чему вы пришли?

— Ваш рассказ о посещении морга, которым вы поделились по дороге в это чудное место, пробудил во мне воспоминание об одном деле из петербургской практики. Оно во многом схоже с тем, что происходит сейчас. Мы столкнулись тогда с душегубом такой изощрённости, что полиция буквально зашла в тупик. Он действовал настолько аккуратно, искусно и дотошно в планировании преступлений, что сыщики не имели никаких зацепок.

Ардашев с интересом подался вперёд:

— Значит, он сохранял полную вменяемость? Осознавал последствия поступков?

— Более чем, — кивнул Ленц. — В том-то и ужас. Мы привыкли считать, что маниак чаще всего это буйнопомешанный. Но это заблуждение. Тот субъект страдал от тяжёлого душевного изъяна, называемого нами «нравственное помешательство» или «психопатия». А некоторые мои коллеги склонны видеть в этом навязчивые идеи, смешанные с признаками раннего слабоумия. Но суть одна — это зло в чистом виде, облечённое в человеческую плоть.

— А имелись ли на телах его жертв признаки насильственного любодеяния? — деликатно поинтересовался Клим, подбирая термин из Уложения о наказаниях, дабы не смущать Веронику.

— Нет, — твёрдо ответил профессор. — В том-то и дело. Никаких следов посягательства на честь. Для него актом обладания служило само убийство. Лишение жизни заменяло ему всё остальное.

— Но как превращаются в таких чудовищ? — спросил Ардашев, глядя в глаза психиатру. — Он рассказывал что-нибудь о себе? Возможно, признался, что дьявол жил в нём с самой колыбели?

— Вы не поверите, но именно так он