Последняя песнь бабочки - Иван Иванович Любенко

Санитар снял очки и, глядя на Ардашева с изумлением, спросил:

— Неужто вы думаете, что убийца — врач?

— Похоже на то.

— Но как? — пожал плечами мужчина. — А клятва Гиппократа? А долг? Подобное просто немыслимо.

— Я тоже хотел бы в это верить, но в нашем безжалостном мире всё возможно.

— Почему «безжалостном»?

— Потому что таким его делают люди. Один мерзавец может отравить жизнь целому городу. А хороших обывателей не видно. Они воспитывают детей, ходят на службу, болеют, а потом тихо умирают на руках близких и попадают к вам так же, как и злодеи.

— Да, — согласился собеседник. — Несправедливость в том, что все — и добрые, и злые — принимают смерть в одних и тех же муках. Одна лишь надежда, что там — на Небесах — кого-то ждёт рай, а кого-то ад.

— Блажен, кто верует, что всё так просто, — с горькой усмешкой отозвался Клим. — Но не кажется ли вам, что эта надежда слишком удобна для тех, кто правит миром? История учит, что алтарь всегда поддерживал трон. Разве церковь хоть раз пошла наперекор воле монарха, затеявшего кровопролитие? Увы, обычно священники первыми благословляли полки на бойню. Вспомните хотя бы ваших королей: сколько еретиков сгорело на кострах не ради чистоты веры, а ради укрепления власти? Любой, кто смел мыслить иначе, объявлялся врагом. Всякий просвещённый человек понимает: внешнее великолепие храмов, золото риз, гром органов — всё это грандиозная декорация, призванная внушить трепет перед вечностью и страх наказания. Только вот беда — душегубов от этого не убывает. А знаете почему? — Ардашев внимательно посмотрел на Поля, не ожидавшего подобной откровенности и оттого напуганного, и заключил: — Потому что страх не работает там, где нет искренней любви, а иные пастыри сами давно перестали служить образцом нравственности. Люди чувствуют эту фальшь. И всё же вот вам парадокс человеческой натуры: прекрасно осознавая всё несовершенство земной церкви, я сам прихожу в храм, молюсь и ставлю свечи. Видимо, рассудок твердит одно, а сердце просит иного.

— Простите, месье! — В испуге тряхнул головой санитар, словно отгоняя наваждение, и даже на шаг отступил. — Но то, что вы сейчас сказали, — страшная крамола. Я — истинный христианин. Для меня вера — не декорация, как вы изволили выразиться. Я привык смирять плоть постом и укреплять дух молитвой. Храм — это единственное место на земле, где моя душа очищается от липкого дыхания смерти и обретает покой. Поймите же: если бы не Господь и Его милосердие, я давно лишился бы рассудка на этой работе. Умоляю вас, не ведите со мной больше подобных речей, это грешно.

— Вы правы, не стоит навязывать чужую точку зрения кому бы то ни было, — согласился Клим и принялся дальше изучать тело.

Его взгляд скользнул ниже. На Беатрис оставался роскошный сиреневый шёлковый пеньюар, ставший её последним нарядом. На ногах в чёрных чулках не просматривалось ни синяков, ни гематом, ни следов побоев, волочения или ударов. Ардашев опустил простыню. Осмотр подтвердил, что жертва не сопротивлялась и её не тащили по полу.

— А почему её не раздели? — спросил Клим.

— Пока не поступило указаний. Следователь всё решает, — объяснил Поль.

— Благодарю вас. Вы очень мне помогли.

— Не стоит благодарности, месье. Я рад, если смог оказаться полезен. Берегите себя. И не говорите посторонним то, что сказали мне. Вас могут неверно понять.

— Спасибо, — ответил Ардашев и на прощание пожал руку санитару.

Ладонь Поля показалась тёплой, а взгляд — приветливым, несмотря на явное неудовольствие, вызванное рассуждениями русского подданного.

Клим вышел из подвала, и тяжёлая дверь захлопнулась, отрезав тишину морга. Он глубоко вдохнул свежий воздух. Впереди ждала жизнь, а позади, в царстве теней, остался добрый, отзывчивый человек, продолжавший тихое служение в обители вечного покоя.

«Побольше бы таких людей», — подумал Ардашев, направляясь к экипажу.

Глава 22

Полуденная пушка

«Будто чернил с мухами напился», — садясь в фиакр, с отвращением подумал Ардашев о визите в больничный морг. Это неприятное ощущение смешивалось с реальным, приторно-сладким духом карболки и формалина, намертво въевшимся, казалось, не только в сукно сюртука, но и в саму кожу. Ему хотелось поскорее стряхнуть с себя этот морок, смыть не столько запах мертвецкой, сколько внезапно навалившуюся философскую печаль о шаткости человеческого бытия. Глядя на неподвижные тела, он невольно задумался о том, что людской век, в сущности, так же ничтожно короток, как и жизнь бабочки. Насекомое, расправив крылья, полагает, что впереди у него долгий срок, полный солнца и цветов, но для стороннего наблюдателя его существование — лишь миг, крошечная вспышка перед неминуемым концом. Так и человек, строящий грандиозные планы и надеющийся на будущее, с точки зрения вечности — всего лишь мотылёк-однодневка. Эту гнетущую мысль следовало срочно заглушить, вытеснить чем-то живым, радостным и настоящим.

Экипаж домчал его до «Сюисс» за четверть часа. Стрелки карманных часов показывали ровно одиннадцать. Настало самое подходящее время для прогулки. Клим поднялся на этаж Ленцев и постучал в дверь их номера.

Ему открыл сам Альберт Карлович, уже одетый к выходу, в лёгком светлом пиджаке. Увидев Ардашева, профессор расплылся в улыбке:

— Клим Пантелеевич! А мы с Вероникой как раз гадали, куда вы запропастились и почему пропустили завтрак? Вы прямо мысли наши читаете!

— Доброе утро, Альберт Карлович. Я пришёл с предложением, — бодро заявил Ардашев. — Погода сегодня изумительная, и сидеть в четырёх стенах — преступление против здоровья. Я предлагаю немедленно взять коляску и подняться на Замковую гору — Шато. Оттуда открывается лучший вид на Ниццу, к тому же мы успеем как раз к полуденному выстрелу.

Из глубины комнаты вышла Вероника. В лёгком платье небесного цвета и шляпке с широкими полями она казалась воплощением самой весны.

— Добрый день, Клим Пантелеевич! На Замковую гору? — её глаза загорелись. — Это чудесная идея! Я давно хотела посмотреть на водопад из туристических путеводителей.

— В таком случае не будем терять ни минуты, — галантно поклонился Клим. — Лошадей велю подать к подъезду.

Через десять минут они уже сидели в открытом ландо. Колёса мерно шуршали по гравию, увозя их прочь от мирской суеты. Дорога на холм петляла серпантином, взбираясь всё выше над крышами Старого города. Вокруг, цепляясь корнями за скалы, росли вековые пинии с раскидистыми зонтичными кронами и заросли агавы, чьи мясистые, шипастые листья напоминали диковинные зелёные мечи.

На верхней террасе, у руин древнего бастиона, уничтоженного ещё при Людовике XIV, кучер остановил гнедую пару.

— Приехали, господа! — объявил он. — Дальше только пешком, к смотровой