Последняя песнь бабочки - Иван Иванович Любенко

Дипломат миновал несколько кварталов, погружённый в размышления, пока его внимание не привлекло оживление возле одной из тумб Морриса. Там, несмотря на ранний час, уже столпилось несколько зевак. Они что-то возбуждённо обсуждали, тыкая пальцами в плакат, вчера прилепленный муниципальным расклейщиком.

С большого листа дешёвой желтоватой бумаги на окружающих взирало знакомое лицо — холёное, с правильным греческим носом, холодным взглядом и тонкими, лихо закрученными кверху усиками. Перед ним красовался отпечаток того самого портрета, мастерски набросанного углём в кабинете инспектора под диктовку Ардашева. «Бертран слишком торопится, — рассуждал дипломат. — Он выложил на стол все карты, и теперь душегубу совершенно ясно, что известно полиции».

Клим резко поднял трость, останавливая проезжавший мимо свободный фиакр.

— В Центральный комиссариат! — велел он вознице, запрыгивая на подножку.

Дорога не заняла много времени, и, расплатившись с извозчиком, Клим вошёл в здание. Дежурный внял просьбе посетителя и удалился за инспектором, и тот вскоре появился.

— А я думал, вы заглянете ко мне ещё вчера! — протягивая руку, проговорил сыщик. — Хорошо, что пришли. Нам есть о чём поговорить. Прошу ко мне.

В полицейских коридорах царила суета обычная для подобных учреждений: хлопали двери комнат, агенты носились взад и вперёд с кипами бумаг, откуда-то доносилась приглушённая ругань задержанных.

В уже знакомом Ардашеву кабинете всё осталось по-прежнему. В массивной пепельнице тлела забытая сигарета. Инспектор замял её и тут же чиркнул спичкой, прикуривая новую. Усевшись за стол, он указал Ардашеву на соседнее место и проговорил:

— Плакаты видели? Весь город уже знает его лицо! Мы обложили его как волка флажками. Горничная мадам Нуари слышала ссору хозяйки и Бюжо, требовавшего деньги! Этот мерзавец, этот Жан… Считайте, он в моих руках. Возьмём убийцу со дня на день. Я уже и Париж уведомил.

Клим сел на предложенный стул и поставил трость между колен.

— Искренне рад за вас, месье Бертран, — произнёс он, улыбаясь. — Ваша энергия достойна восхищения. Но позвольте узнать, вы уверены, что Жан Бюжо — это именно тот маниак, убивший всех остальных женщин? Или он виновен только в последнем случае?

Бертран махнул рукой, точно отгоняя назойливую пчелу, и, откинувшись на спинку стула, вымолвил:

— А какая разница? Он прикончил мадам Нуари — это факт. Почерк тот же. Задушена, ограблена. В отношении Аделин Морель тоже сомнений нет. Вполне вероятна и его вина в гибели баронессы фон Штайнер. — Сыщик задумчиво выпустил в потолок струю дыма и добавил: — А вот что касается трёх предыдущих преступлений: на мосту Маньян, на лестнице у набережной и в квартире на Сен-Франсуа-де-Поль — большой вопрос. Нельзя исключать, что тут действовал совсем другой супостат. Но ничего. Поймаем. Допросим. Выясним. В любом случае его ждёт гильотина.

— И всё же хотелось бы взглянуть на факты чуть пристальнее. Могу ли я ознакомиться с протоколом осмотра места происшествия? И, если позволите, с фотографиями трупа?

Инспектор кивнул и, раздавив сигарету в пепельнице, сказал:

— Вы, русские, удивительные люди. Всегда ищете чёрную кошку в тёмной комнате, даже когда там горит лампа. — Он порылся в бумагах, выудил серую папку и передал её Климу. — Читайте, если вам угодно. Там всё очевидно.

Ардашев принялся изучать документы. Его взгляд, цепкий и внимательный, побежал по строчкам сухого полицейского протокола, а затем перешёл к фотографиям. Их зернистость говорила о съёмке при свете магния. Тело несчастной мадам Нуари лежало на ковре. Пеньюар задрался, обнажив колено. «Вероятно, она собиралась отойти ко сну, — рассудил Клим, — а тут появился любовник». Он отложил снимки и поднял глаза на инспектора.

— Месье Бертран, а обнаружили ли на месте преступления визитную карточку маниака? Бабочку мёртвая голова?

— Разумеется! — фыркнул Бертран. — Этот психопат верен себе.

— И где же она? — тихо спросил Клим. — Я не вижу её на снимках.

— О, это отдельная история, — сыщик выдвинул ящик стола и извлёк оттуда плотный бумажный конверт. — На этот раз он превзошёл сам себя. Обычно он оставлял взрослых бабочек. Но здесь…

Он вытряхнул содержимое конверта на зелёное сукно. Взору предстала совсем не бабочка. Перед ними лежал крупный, тёмно-бурый, блестящий предмет, напоминающий сигару или веретено.

— Это что? — Ардашев склонился над столешницей.

— Куколка, — брезгливо поморщился Бертран. — Она лежала прямо на трупе, на левом плече.

Клим осторожно, кончиком карандаша, коснулся бурого тела. В тот же миг предмет дёрнулся. Острый хвостовой сегмент насекомого резко изогнулся, ударив по материи сухим щелчком.

— Она жива, — констатировал Ардашев, поднимая взгляд на инспектора. — Видите? Она реагирует на прикосновение.

— Ещё как жива, чёрт бы её побрал! — выругался Бертран. — Мерзость.

Ардашев отложил карандаш.

— Скажите, инспектор, какой конкретно гипотезы вы всё-таки придерживаетесь? Жан — это тот самый маниак, убивший всех женщин, начиная с прошлого года? Или же он прикончил только мадам Нуари, присовокупив отсутствующий в описи чулок и эту улику, дабы создать видимость, что это преступление — дело рук одного и того же злодея? Чтобы пустить полицию по ложному следу?

Бертран замер. Вопрос явно застал его врасплох. Он начал нервничать, дёргать себя за ус — у него не нашлось ответа.

— Этот Бюжо и есть убийца! — выговорил он, но уже без прежней уверенности. — Почерк один! Вы разве этого не видите?

— И всё же живая куколка выбивается из ряда, — спокойно продолжал Клим. — Раньше находили имаго — взрослых бабочек бражника мёртвая голова. А теперь — живой организм, готовый к метаморфозе. Да и мёртвая голова ли это?

— Пока я не знаю. Да это и не суть важно!

Инспектор раздражённо сунул куколку в конверт и убрал в стол.

— Представьте: некто хочет устранить мадам Нуари. По личным мотивам, ради денег, из ревности — не важно. Но он знает, что в округе орудует патологический душегуб. Что делает умный преступник? Он совершает преступление, а затем присоединяет к нему детали, известные из газет. Душит жертву чулком. Подбрасывает бабочку. И вуаля — полиция ищет неуловимого безумца, а настоящий душегуб спокойно пьёт кофе на бульваре.

Лицо Бертрана пошло красными пятнами. Он повёл шеей, будто воротник стал ему тесен.

— Что за чепуха! — выкрикнул он, но в его голосе не чувствовалось прежней уверенности. — Зачем так усложнять? Чулок есть? Есть! Насекомое есть? Есть! Это Жан, и точка! Не морочьте мне голову вашими петербургскими фантазиями! У меня нет времени на философские рассуждения!

— И всё же деталь с подвижной куколкой выбивается из общего ряда, не находите? — безжалостно продолжал Клим. — Прежде попадались настоящие бабочки. А теперь — куколка. Смена почерка? Или ошибка подражателя, не нашедшего взрослого бражника и отыскавшего