Последняя песнь бабочки - Иван Иванович Любенко

— Возмездие — это смерть порока. А красота — бабочки.

— Ты гениальный художник, — прошептал первый голос. — Ты даришь им вечность. Но ты видишь, как тебя боятся? Как трепещет перед тобой весь Лазурный Берег? Графы, князья, банкиры — все они ничтожества перед твоим величием. Ты стал легендой.

— Да… Но сегодня я оказался свидетелем постыдного зрелища.

— Ты ходил туда, в префектуру?

— Да, и видел цирк, устроенный неким инспектором, приехавшим меня ловить из Парижа. Бертран… Надутый индюк. Он вытащил на сцену какого-то жалкого размазню, трясущегося от страха, и назвал его моим именем. Окрестил Французским Душителем! Стыд и срам.

— Они оскорбили тебя. Они приписали твои гениальные удушения рукам какого-то случайного человека.

— Именно! — голос сорвался на рык. — Бюжо — слизняк. Он даже курицу зарезать не сможет, не обмочившись. А люди аплодировали. Глупцы.

— Ты докажешь им, что ты не чета тому ничтожеству, выведенному перед толпой?

— Обязательно. Я должен смыть это оскорбление. Город успокоился, они думают, что зверь в клетке. Что ж, тем слаще окажется их ужас, когда они найдут новое тело.

— У тебя есть кто-то на примете?

— Пока нет. Но я найду. Для этого нужно лишь погулять по аллеям и паркам, подышать морским воздухом и понаблюдать. Сезон ещё не окончен. Птички слетаются на юг.

Повисло безмолвие, гнетущее и вязкое, как болотная тина.

— Скажи, — вдруг спросил вкрадчивый голос, — а твоя мать жива?

— Да.

— И вы так и делите кров? После всего, что она сделала с тобой?

— Приходится… Нам некуда деваться.

— И она до сих пор водит любовников?

— Нет. Её красота увяла, — в тоне прозвучало злорадство. — Теперь на неё никто не смотрит. Бывшая жгучая брюнетка стала совсем седой. Но она так же, как и раньше, бесконечно меня унижает. Ест поедом с утра до вечера.

— А почему ты не затянешь на её дряблой шее лигатуру? Ведь ты умеешь это делать лучше всех. Одно движение — и тишина. Свобода.

— Нельзя. Это же моя мать… Грех это.

— Грех, — эхом отозвался собеседник.

Неожиданно покой дома разорвал скрипучий, сварливый женский окрик, донёсшийся из соседней комнаты:

— Эй! С кем ты там разговариваешь, бездельник? Опять сам с собою бормочешь? Совсем с ума сходишь, урод? Воды в доме ни капли, а он прохлаждается! Живо принеси ведро из колодца!

Мужчина, стоявший посреди каморки, вздрогнул. Спесь и зловещая уверенность слетели с него как шелуха. Плечи поникли, спина привычно ссутулилась, превращая его в жалкое, забитое существо. Он медленно отошёл от старого, покрытого трещинами зеркала, отражавшего секундой ранее властелина чужих жизней, и, шаркая стоптанными башмаками, покорно поплёлся к двери исполнять приказание.

— Уже иду, мамочка…

Глава 26

C’est tout[29]

I

Раннее весеннее утро дышало прохладой. Узкая дорога от Ниццы к деревне Болье петляла вдоль побережья, огибая крутые известняковые утесы, густо поросшие цепкими пиниями.

По серпантину катил фиакр под номером четырнадцать. Вожжи держал тот самый усатый извозчик — свидетель трагедии 8 апреля прошлого года, когда обезумевшая кобыла насмерть сбила юную крестьянку Монику Коста. С одной стороны над экипажем нависали суровые каменные склоны Мон-Борона, а с другой зияла пропасть, на дне которой плескалось море.

Сидевший внутри инспектор Бертран хмурился и курил подряд уже вторую сигарету. На его лице читалось явное недовольство.

— Послушайте, месье Ардашев, — проворчал полицейский, — какого дьявола вы принеслись ко мне домой в такую рань и теперь заставляете ехать туда, где чёрт телят не пас?

— Я покажу вам настоящего Французского Душителя.

— Настоящего? — саркастично вскинул брови сыщик.

— Именно.

— Вы шутите? Злодей пойман и хнычет в камере. Да, пока арестант не признаёт вину, но пройдёт день-два, и он во всём сознается.

— Менее чем через четверть часа вы убедитесь в моей правоте, — невозмутимо ответил Клим.

Спустя некоторое время экипаж въехал в Болье. Крохотные лачуги теснились вдоль кривых улочек. Навстречу брело стадо коров, подгоняемое пастухом.

— Скажите-ка, любезный, — обратился к нему Ардашев, — где находится жилище мадам Луизы Монти?

— Вон там, — махнул хлыстом селянин. — В конце улицы её хибара, справа, последняя перед дубовой рощей.

Вскоре извозчик натянул поводья возле небольшого строения, напоминавшего старый перезревший гриб. Ни ворот, ни забора вокруг не было. Из распахнутого окна доносился скрипучий, недовольный старушечий голос:

— Бездельник! Ты даже не принёс дров, чтобы растопить печь.

— Мама, я опаздываю на службу, — робко оправдывался сын. — Омнибус скоро прибудет. Прости, мне пора.

— Убирайся, негодный мальчишка! Вот вернёшься, я задам тебе трёпку!

Хлопнула расшатанная дверь, и на пороге возник Поль Монти. Заметив фиакр и выходивших из него людей, он заметно насторожился. Однако, узнав Ардашева и сопровождавшего его чина Сюрте, выдавил из себя вежливую улыбку:

— О! Господа, доброе утро! Чем обязан вашему появлению?

Вдруг кучер привстал на козлах и, ткнув плетью в сторону вышедшего мужчины, громко воскликнул:

— Это он! Именно его я встретил на дороге в прошлом году, когда меня понесла вороная лошадь!

— Это же санитар морга? — недоверчиво проговорил инспектор и спрыгнул на землю.

— Совершенно верно, — подходя к мужчине на расстояние вытянутой руки, произнёс Ардашев. — Днём он служитель мертвецкой, а ночью — безжалостный убийца.

— Что за бред, господа? — возмутился Поль и сделал шаг назад, но воронёный ствол револьвера полицейского уже смотрел ему в лоб.

— Не двигайся, малыш, а то в твоём черепе загуляет сквозняк, — выплюнув сигарету, проворчал Бертран. — Давай-ка сюда ручонки.

Едва Монти протянул кисти, на них мгновенно захлопнулись стальные браслеты.

— Шагай внутрь. Мы немного поворошим твоё гнездо. Если невиновен — отпустим, а найдём улики — поедешь с нами, — пояснил сыщик.

Внутри хибары царила убогость. Пахло плесенью. Бертран принялся методично осматривать скудную обстановку, заглядывая в шкафы и переворачивая пожитки. Мать Поля, сгорбленная седая старуха с одутловатым лицом, путаясь в подоле засаленного халата, семенила следом. Не понимая причины вторжения, она сыпала проклятиями, пытаясь выпытать у сына суть происходящего. Но задержанный упрямо хранил молчание, опустив взгляд.

Перерыв всю каморку и не обнаружив ничего изобличающего, полицейский разочарованно выдохнул:

— Сдаётся мне, мой русский друг, вы ошиблись. Он невиновен словно божий агнец. Зря тащились в такую даль.

Страж порядка уже полез в карман за ключами от наручников, но Ардашев остановил его:

— Не торопитесь, месье Бертран.

Клим взял со стола керосиновую лампу, чиркнул спичкой, зажёг фитиль и строго посмотрел на Поля:

— Покажите, где у вас погреб.

Санитар не проронил ни слова, лишь нервно сглотнул.

— Погреб? — скривилась старуха. — Вам нужен подпол? Так полезайте туда, люк вон под тем ковриком. Да только сначала