Казанский мститель - Евгений Евгеньевич Сухов

Николай, немного поразмыслив, согласился.

Когда он рассказал Фролу о состоявшейся встрече с подполковником Коркией, Чагин ответил так:

— Возьмем с этого казнокрада пять тысяч. Плюс твои пять сотен. И отныне это будет наша такса. Хорошо, я готов с ним встретиться…

— Тебе нельзя показывать себя, — возразил Николай.

— А я и не собираюсь ему показываться, — изрек Фрол. — Ты, главное, место удобное выбери…

* * *

Встреча произошла вечером следующего дня на Сенной площади близ доходного дома купцов Юнусовых. Поздоровавшись, Трофимчук пригласил подполковника пройти в арку дома:

— Вы просили о встрече… Этот человек ожидает вас.

— Кто он? — задал совсем неуместный вопрос товарищ управляющего Казенным пороховым заводом подполковник Коркия. Николай искоса взглянул на казнокрада и сухо ответил:

— Он желает остаться неизвестным. Сами понимаете, — желая чуть смягчить предыдущую фразу, произнес Трофимчук, — работа у него такая…

При слове «работа» Ираклий Георгиевич закашлялся. «Ничего себе работенка, — подумал он. — Эти двое убийство людей называют работой». Вслух он, конечно, ничего подобного не сказал и все пытался разглядеть человека, что стоял в тени арки.

— Ваша проблема решаема, — произнес человек из тени. — Ее разрешение будет стоить вам пять тысяч рублей.

— Но…

Попытка подполковника Коркия сказать что-то поперек слов Фрола была Чагиным решительно пресечена. Не дав договорить товарищу управляющего Пороховым заводом, Фрол добавил:

— Оплата по завершении работы…

«Опять „работы“», — едва не поморщился Коркия. Однако оплата по завершении — это вполне справедливо. Подполковник Коркия, соглашаясь, кивнул.

— Когда все будет закончено, не вздумайте не заплатить. Иначе нашей работой станете вы…

Ираклий Георгиевич резко повернулся в сторону говорившего. Но тот исчез, будто его и не было вовсе. Конечно, последняя фраза, произнесенная несколько громче, чем остальные, далеко не являлась верхом вежливости и такта: все-таки подполковник, их высокоблагородие, товарищ управляющего Пороховым заводом, а не какой-нибудь там приказчик бакалейной лавки. А с другой стороны, стоит ли иначе разговаривать с казнокрадом?

* * *

Фрол присматривал за Кержаковым совсем недолго. Да и чего было особо присматривать: помощник асессора Губернской казенной палаты коллежский регистратор Ефим Феоктистович Кержаков жил по принципу маятника напольных часов: — служба — дом, служба — дом. Никаких отклонений, остановок на половине дороги, мельтешения или, напротив, излишней медлительности. Только так: дом — служба, служба — дом. И распорядок его дня был даже не мудреным, а просто скучным. Зато по воскресеньям Ефим Феоктистович совершал часовую оздоровительную прогулку по аллеям Лядского сада с высаженными еще генералом Лецким более сотни лет назад, помимо чисто садовых культур, соснами и елями для чистоты и свежести воздуха. Проветрить таким целебным воздухом легкие, дать нужное напряжение мышцам ног и всему телу — что может быть лучше после недельного высиживания за столом с кипами документов и прочих бумаг?

В воскресенье третьего января недавно наступившего 1904 года, аккурат после возвращения с прогулки домой на Большую Лецкую, Кержаков получил пулю в голову. Фрол стрелял с малого расстояния, с противоположной стороны улицы, находясь в доме почти напротив дома Кержакова, и в ружейный телескоп ему хорошо были видно его ухо, верх коего был прикрыт полукруглой шапкой-татаркой. Чагин взял немного выше уха и нажал на спусковой крючок. Хлопок был негромким, и его вряд ли кто мог слышать. А коллежский регистратор Кержаков будто споткнулся. И упал, не дойдя пары шагов до дверей подъезда. Свершилось это как-то обыденно и даже скучно. Словно подобное свершается в городе ежели не каждый день, так довольно часто и ажитации и даже легкого удивления никоим образом не вызывает. Вороны с близлежащих деревьев не снялись после выстрела и не полетели черною кучею куда глаза глядят с противным карканьем; никто из прохожих не вскрикнул, и не тявкнула ни одна собака, особенно чувствующие смерть…

Расчет состоялся днем позже. Николай Трофимчук заявился к подполковнику Коркии на дом и без проволочек получил пять тысяч пятьсот рублей — перечить таким людям, как этот Трофимчук и его приятель стрелок, было бы крайне глупо. А через два дня неизвестный подсунул под дверь нумера Николая записку следующего содержания:

В ваших интересах сегодня в шесть часов пополудни явиться в кофейню купца Артемия Пескоструева на углу улиц Большой Проломной и Поперечно-Воскресенской и занять столик у дальнего окошка.

Николай письмецо прочитал дважды и решился пойти. Не советуясь с Фролом и не рассказывая ему о записке. Ну а что? Место — кофейня на одной из центральных улиц города — людное. Его что, убивать там будут? Конечно же, нет. Да и появляться на людях Фролу с его одной рукой совсем ни к чему, потому как с такой приметой его запомнить очень даже просто. Поэтому в половине шестого вечера, надев приобретенные в начале зимы бобровую шубу и шляпу-федору из мягкого фетра, Николай Трофимчук направился на улицу Большую Проломную. Она соединила Рыбнорядскую торговую площадь с кремлем. Базары, просто торговые ряды, трактиры, подворья, торговые пассажи, банковские здания, биржи, гостиницы, доходные дома, а еще аптеки, рестораны, магазины со стеклянными витринами и богатая публика — это все Большая Проломная[33].

А немного выше на склоне располагалась Малая Проломная[34]. Это уже лавки, склады, лабазы, амбары и несколько доходных домов с публикой поплоше. Народу на обеих улицах с раннего утра и до позднего вечера — а особливо в шесть часов пополудни, когда работный день завершен, — всегда в достатке. Выстрелить в человека или пырнуть его ножиком и остаться незамеченным — невозможно…

Столик у дальнего окна кофейни оказался занятым. За ним сидели молодой человек при тонких усиках на широкой губе, в долгополом пальто сюртучного покроя и котелке, что по зимнему времени совсем не комильфо, и розовощекая барышня в хлопковой юбке, меховом пальто и шляпке-таблетке с забранной на нее вуалью. Пришлось занять свободный столик ближе к центру кофейни…

Молодой человек с тонкими усиками и барышня маленькими глоточками попивали дорогой кофей аравийского сорта мокко. Запах от кофе исходил изумительный. Николай Трофимчук заказал себе тоже чашечку мокко. И когда, наслаждаясь его запахом, он сделал второй глоток, к нему подошли два господина в богатых шубах из черно-бурой лисицы, что говорило об их высоком статусе и наличии внушительного достатка. Лица их были очень серьезны. Один из подошедших господ, что был повыше и постарше, слегка наклонился к Николаю и негромко произнес:

— Господин Трофимчук?

— Нет, вы ошиблись, — вздрогнув от услышанной настоящей своей фамилии, промолвил