Казанский мститель - Евгений Евгеньевич Сухов

глаза за стеклышками пенсне умные и проницательные. «На беса похож», — невольно подумал Николай, вспомнив когда-то увиденную им открытку «Служанка и нечисть». На ней было нарисовано в точности такое же лицо.

— Вот тот человек, о котором я тебе говорил, — указал на Трофимчука Феликс Глухих.

Темненький и верткий с интересом взглянул на Николая и протянул узкую сухую ладонь:

— Григорий Арнольдович Гиршфельд, — представился он.

— Борис Самсонович Костиков, — назвал себя Коля Трофимчук вымышленным именем.

— Не буду ходить вокруг да около, мы люди деловые, — с места в карьер начал Гиршфельд. — В Нижнем Новгороде наши братья по партии привели в исполнение приговор, объявленный начальнику Нижегородского охранного отделения ротмистру Крешнеру, слишком рьяно взявшемуся за выявление членов нашей партии и их аресты. Четыре пули в спину — и нет Александра Власьевича. В патриархальной Пензе, — продолжил зачем-то перечислять деяния социалистов-революцонеров главный казанский эсер, — в два раза меньшей по площади и численности населения, нежели наша Казань, усилиями членов нашей партии приказал долго жить помощник полицеймейстера Михаил Занин. Понадобилось всего две пули — одна в легкое, другая в сердце, — чтобы угомонить этого терзателя трудового народа. А мы тут недавно постановили ликвидировать за притеснения и издевательское отношение к крестьянам земского начальника Шунгурова. Исполнитель уже держал его на мушке, а вот выстрелить не сумел. Духу не хватило! Нет, знаете ли, для выполнения подобных дел надежных и исполнительных товарищей…

Произнеся это, Гиршфельд какое-то время испытующе смотрел на Николая Трофимчука. Но тот речам главного казанского эсера внимал хоть и внимательно, но спокойно, и ничего по его лицу Григорий Арнольдович прочитать не сумел.

Еще малость помолчав, Гиршфельд продолжил:

— В конце прошлого года наша организация понесла значительные потери: была полностью арестована, то есть ликвидирована наша боевая дружина, как раз и занимающаяся делами по ликвидации враждебных народу элементов. Не только облаченных властью, но и рьяных приспешников людоедского царского режима. К примеру, дружиной был ликвидирован почтово-телеграфный служащий первого разряда Снятков Иван Иосифович. Он отказался подписывать требование о забастовке и отговаривал служащих и рабочих почты подписываться под этим требованием и тем паче принимать участие в забастовке. Прямо у дверей почтового ведомства его и застрелили, — не без удовольствия произнес Гиршфельд. — И ликвидация конного городового Пономарева. Этот сатрап царского режима во время экспроприации ценностей в ювелирном магазине оказал отчаянное сопротивление, будто это были его ценности, и, будучи раненым, сам смог ранить двух наших собратьев и сорвал тщательно спланированную экспроприацию. Мы его добили прямо в земской больнице… Там у нас тоже есть свои люди.

Зачем говорил все это главный социалист-революционер города постороннему человеку, Николай так и не понял. Наверное, Гирша Гиршфельд хотел подчеркнуть значимость созданной организации и то, что лучше не идти ей наперекор и не перечить. Ну так Трофимчук и не планировал о чем-либо спорить. Как и не собирался снижать стоимость «услуги»…

— Так вот: после арестов, проведенных царской охранкой, людей, которым бы можно было поручить осуществление актов возмездия, практически не осталось, — продолжил свои разглагольствования Гиршфельд. — Конечно, мы будем готовить новую боевую дружину, но на это понадобится время, и, полагаю, немалое. Ведь их вначале нужно отобрать, потом предстоит обучить и подготовить… А заявлять о себе и осуществлять революционную месть сатрапам самодержавия мы должны сегодня. Мы должны сейчас… Итак, сколько вы хотите за совершение актов возмездия? — резко перевел тему разговора в практическое русло Гиршфельд.

— Я хочу пятьсот рублей за то, что доложу о вашей просьбе своему знакомому и похлопочу, чтобы он принял ваше предложение. И если он согласится, то по исполнении работы еще пять тысяч.

— Не много ли за один точный выстрел? — покосился Гиршфельд на Николая.

— Такая такса, — отозвался Трофимчук таким тоном, словно речь шла о глажке белья или выгуливании собаки.

— Хорошо, годится, — согласился Гирша Гиршфельд, чуть подумав. — По завершении, если все будет исполнено правильно, у меня будет еще один заказ. А пока — слушайте…

И Гирша Гиршфельд стал рассказывать про то, как одиннадцатого февраля двое пропагандистов-агитаторов проникли в расположение 54-й пехотной резервной бригады агитировать солдат восставать против своих командиров и не выполнять их приказы, если они идут вразрез с интересами самих солдат. И тут в одной из рот вдруг появился ротный командир в чине штабс-капитана. И едва ли не с кулаками прогнал обоих пропагандистов из расположения части, наказав им, что при следующем их появлении в расположении бригады он сдаст их жандармам.

— Это был как плевок в лицо нашей организации, вы согласны со мной? — испытующе посмотрел Гиршфельд на Николая.

Трофимчук понимающе кивнул. А что еще оставалось делать? Не спорить же с главным казанским социалистом-революционером!

— Этого штабс-капитана зовут Алябьев Леонид Мартынович. Мерзкий тип, скажу я вам… — поморщился Гиршфельд. — Таковых, не задумываясь, надлежит попросту убирать с дороги, что ведет нас к светлому будущему. Да, — вспомнил революционер одну существенную деталь, — по воскресным дням этот офицеришка имеет привычку прогуливаться по Черноозерскому саду…

Гирша Гиршфельд скривился в усмешке и стал похож на персонажа альпийского фольклора Крампуса, то бишь рождественского черта, правда, без рогов, копыт и мешка за спиной.

Николай кивнул:

— Я передам ваши слова, возможно, что они будут важными.

Потом главный казанский эсер стер с лица усмешку и произнес:

— Жениться он, видите ли, собрался… Но мы ведь ему это сделать не позволим, верно?

Николай лишь сдержанно кивнул.

На том и расстались…

* * *

Фрол Чагин на устранение штабс-капитана свое «добро» дал — ежели взялся за гуж, так не говори, что не дюж. Алябьева Фрол увидел дважды: когда он возвращался к себе на казенную квартиру и когда выходил из расположения своей роты, а поэтому запомнил его очень хорошо.

Еще Чагин пару раз прогулялся по Черноозерскому саду, высматривая дома, с которых открывается хорошая позиция для выстрела.

Подступиться к казенной квартире, где квартировал штабс-капитан, не имелось никакой возможности: домов или укрытий поблизости не имелось. Конечно, можно было бы выстрелить с ближнего расстояния, но в таком случае невозможно было бы остаться незамеченным. А раскрывать себя или заиметь свидетелей, которые могли бы его описать, в планы Фрола Чагина покуда не входило…

Подходящим для стрелковой позиции ему показался двухэтажный доходный дом купчихи Гордеевой по улице Левой Черноозерской. Дом находился аккурат против сада саженях в восьмидесяти, и с его чердака поразить любую мишень на территории Черного озера для мастера своего дела было задачей незатруднительной.

Чагин походил вокруг выбранного дома, потом вошел в подъезд и поднялся на второй этаж. Чердак был открыт настежь. Мало того, похоже,