Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова

начал мне задвигать, про изменение частоты генов в популяции… Я его послушал-послушал – да и пошел к своей воспитательнице из детского сада. Мария Геннадьевна, светлая ей память. Она по соседству жила, и что меня поражало – любого своего выросшего воспитанника опознавала во взрослом человеке с первого взгляда! Без единой ошибки! Я, понимаешь, одноклассников своих не узнаю при встрече. А она четырехлеток в сорокалетних узнавала! Я к ней зашел, цветочки принес, тортик… Побеседовали. Простая воспитательница, всю жизнь в одном детсадике, а услышал я от нее не меньше толкового, чем от именитого хирурга. «Я, Сереженька, постоянно вижу повторяющиеся лица, – сказала она. – Как будто у природы есть ограниченное количество болванок для нас. По мере взросления добавляется мимическая маска, нас изменяют и формируют привычки, образ жизни, работа и так далее. Но индивидуальность человеческая сильно преувеличена, и достаточно посмотреть внимательно на живопись в музее, чтобы это понять. Среди нас бродят неузнанными и Моны Лизы, и врубелевские царевны, и аристократы с портретов Веласкеса. Не веришь мне – посмотри на портрет Лопухиной Владимира Боровиковского, а потом на актрису Ольгу Машную, Софью из „Гардемаринов“». – Короленко помолчал и вдруг смущенно улыбнулся: – Я даже в Третьяковку после этого пошел. Второй раз в жизни. Повсюду мне начали мерещиться двойники, и не потому, что я бухал как черт… А еще я начал замечать эти, как выразилась Мария Геннадьевна, болванки. Тогда-то до меня дошло, что мои пацаны – не братья, а просто похожи. Один типаж.

– Даже попадание в один типаж еще ни о чем не говорит, – стоял на своем Илюшин.

– Вы первый раз этих детей видите. А я с ними много лет. Никого у меня нет, кроме них: Миши, Феди, Роберта, Дениса… С их родными я встречался. Из оперов, которые работали по этим делам, всю душу вытряс. К концу моей блистательной карьеры меня в отделе считали шизиком. Помешался Короленко на пропавших пацанах. Только я ведь не на пацанах помешался… – Он понизил голос и наклонился через весь стол. – А на нем…

Он замер, словно что-то увидев. Даже синяя жилка на виске перестала биться. Сергей успел забеспокоиться, что они наблюдают первые секунды нарколепсии, но тут Короленко повернул голову. Он вглядывался в непроглядную тьму за окном – внимательно, оценивающе.

– Дети уходили за каким-то человеком, – совершенно обыденным тоном сказал Короленко и принялся медленно, аккуратно намазывать масло на хлеб. – Он вступал с ними в контакт и уговаривал пойти за ним. Как? Понятия не имею. Что-то обещал, должно быть. Никто из свидетелей не упоминает оружия. Но и этого исключать нельзя. Все же, я думаю, он действует убеждением. Описания свидетелей разнятся. Мужчина, подросток, старик – кто-то вертелся возле жертв перед их исчезновением. Сколько я ни бился, мне не удалось никого убедить, что он действует в одиночку. Даже Корпушин, который поверил, что эти дела связаны, считал, что к детям подсылали приманку, забрасывали червячка на крючке, а червяк каждый раз был новый… С Корпушиным мы бы кашу сварили, вполне сварили бы… – Он снова перешел на бормотание. – Только хлопнул его инсульт – и все, нет больше майора Корпушина. Выращивает огурцы на даче, половину слов не выговаривает.

Он откусил от бутерброда и принялся медленно, тщательно пережевывать.

– Хоть какие-то факты об этом человеке есть? – спросил Сергей.

– О Скрипаче? – с набитым ртом переспросил Короленко. – Ну как сказать… Считай, что нету. Трое свидетелей описывают парня лет тридцати. Другие дают описание, которое с этим ничего общего не имеет. Ты почитай, почитай, там все есть. – Он кивнул на папки.

– Тогда почему он Скрипач? – вмешался Илюшин.

Хозяин пожал плечами:

– А почему нет? Он их заманивает, уводит за собой. Петруша, мой старый товарищ, каждый раз в этом месте вспоминает Крысолова. Ну, Крысолов созвал всех детей, а этому все не требуются, он выбирает только подходящих по экстерьеру, как щенков для выставки.

– Для чего, как ты считаешь?

В Бабкина уперся тяжелый, совершенно волчий взгляд.

– Сам-то как думаешь? Ни для чего хорошего. Самому Скрипачу они не нужны, он только исполнитель. Охотник. Не с дудочкой, так со скрипочкой, один хрен. А заказчик – кто-то другой. У этих, – Короленко кивнул на раскрытые папки, – заказчик один, с конкретными предпочтениями, а у этих – другие. – Он положил ладонь на остальные, сложенные в неаккуратную стопку. – Сначала я хотел поймать его, чтобы доказать, что чего-то стою. А еще – чтобы утихомирить то, что чесалось внутри. Знакомо вам такое ощущение? Как будто ты слово забыл, оно вертится на кончике языка, силишься – а вспомнить не можешь. Мучительное чувство. Я его называю «сыщицкий зуд». Вынь да положь нам правду! Когда выясняешь, что произошло, наступает такое облегчение – словами не передать.

Бабкин уставился на Короленко. Впервые кто-то так просто и точно выразил его собственные чувства.

– А потом все это унесло, точно пену, – медленно сказал старый опер. – Остались мне только Миша, Федя, Роберт и Денис. Никаких голосов я не слышал, ничего такого, и слава богу. Снятся они мне – ну так что ж, это у меня возраст такой, когда или кошмары, или бессонница, одно из двух. Лежат они где-то неупокоенные…

– Вы не думаете, что они могут быть живы? – спросил Макар. – Хоть кто-то из них?

– Надеюсь, что нет, – сипло сказал Короленко.

Протянул руку и безотчетно погладил старый шершавый картон.

* * *

Выйдя из подъезда, Сергей сунул папки под куртку. Он ожидал, что придется уговаривать Короленко, но старый опер сам их отдал. «Хуже всего, что я оказался бесполезен, – сказал он напоследок. – Сколько ни пыжился, даже вон дела скопировал, надеялся, что на пенсии уж точно отыщу этого упыря… А не сдвинулся ни на шаг. Никому не помог».

Вокруг было темно, безлюдно и стыло. Казалось, все попрятались и остались только они вдвоем с Илюшиным. Должно быть, весной и летом здесь было чудесно: пели птицы, шумел близкий лес. Но сейчас все вокруг было проникнуто духом бесприютности.

– А ведь это еще только октябрь, – вслух подумал Сергей. – Худшее впереди.

– Как показали последние события, предпоследние были лучше, – откликнулся Макар. – Ты салон прогрел?

– За прогревом иди в баню. Я не буду аккумулятор сажать при плюс десяти.

Илюшин немедленно начал ныть и не прекращал все время, что они шли до машины. Это несколько скрасило Бабкину маршрут. Ныл Илюшин изобретательно, взывал к разнообразным богам, апеллировал к лучшим чувствам, и по пути Сергей успел узнать, что в нем есть милосердие, сердобольность, человеколюбие и доброта.

Сев