Последнее убежище - Клеменс Мишальон

Потом Габриэль заболел. Не физически, морально. Я о нем заботилась. Точнее, заботилась о нас обоих. Просыпалась по ночам, вся мокрая от пота, и металась в постели, сознавая, что наша жизнь в этом мире висит на волоске. Волоском была я…

К декабрю две тысячи девятого Габриэлю стало лучше, и я почувствовала: ситуация должна измениться.

Но нам требовалась помощь.

Я не все смогу объяснить, Энни. Мы к тому времени уже год как вырвались из коммуны; Эмиля признали виновным по всем пунктам обвинения. Если он и заподозрил, что мы имеем отношение к смерти Эдвины, то явно не сумел использовать этот факт, чтобы заключить сделку со следствием. Стало быть, мы могли без особого риска выбраться из нашего убежища.

Я никогда не расскажу тебе о гибели Эдвины. Слышишь, Энни? Ты не вытянешь из меня ни слова о ней даже под пыткой.

Я наткнулась на одну организацию, которая бесплатно кормила людей на улицах. Я присоединялась к длинной очереди, когда была возможность, а однажды в воскресенье встретила человека, сказавшего, что нам могут помочь.

Конечно, помощь была не то чтобы грандиозной – так, кое-что перепадало по мелочи, окольными путями. Требовались терпение и определенная смелость, а они у меня подходили к концу. И все равно, помощь есть помощь.

Мы с Габриэлем переехали в разные приюты для бездомных. Из бумаг не следовало, что мы как-то связаны, а потому поселить нас вместе не могли. Будто снова попали в общежития коммуны – одно для мальчиков, другое для девочек.

Я скучала по Габриэлю.

Пришлось много трудиться, Энни. Иначе две жизни из обломков было не сложить, но мы упорно пытались это сделать.

Нас взяла под опеку социальный работник, потом женщина из юридической конторы, поддерживающей людей, ушедших или желающих покинуть секты. Они вместе разыскали одну из бывших последовательниц Эмиля: когда-то та была медсестрой, и ее знания пригодились при многочисленных родах в коммуне. Помогала она и при рождении Габриэля, а еще через полгода – при моем.

Эта женщина подписала нужные документы, мы с Габриэлем заполнили множество анкет, потом наступил период ожидания. Итогом долгой бумажной волокиты стали вожделенные карточки социального обеспечения – самый веский аргумент, подтверждающий: мы вправе занять свое место в обществе.

Мы получили удостоверения личности и открыли счета в банке.

Если Габриэлю и приходило в голову выяснить, кем были его биологические родители, он никогда со мной подобными мыслями не делился. Я эту тему тоже не поднимала. Что могли для нас сделать совершенно незнакомые люди? Разумеется, в глубине души скребли кошки. Возможно, мы даже злились, что не можем толком разобраться в собственных чувствах. В любом случае мы не имели никакого представления о функциях родителей в реальном мире, иначе наверняка оплакивали бы нормальное детство, которое у нас отняли. Но поскольку понятие семьи в наши головы не заложили, горевать было не о чем.

Проведя в приютах год, мы переехали в квартиру. Платили сколько могли, остальное субсидировал город.

У нас наконец появились нормальные кровати – мы расставили их по разным углам комнаты. Питались и принимали душ мы теперь регулярно, не от случая к случаю. Наши тела словно вышли из режима выживания, – и тут же вылезли проблемы, которые так или иначе подавлялись на протяжении последних двух лет. У меня вновь начало ныть больное плечо, Габриэля замучила аллергическая сыпь. Выяснилось, что мне нужны очки, а ему следовало серьезно заняться мигренью.

Мы поэтапно приводили себя в порядок.

Купили маленький телевизор, самый дешевый, какой удалось найти, и я от него не отлипала. Новости, комедии, драмы на медицинскую тематику, детективы… Многое в реальной жизни усваивалось легче, когда подавалось в виде квинтэссенции на емком языке сценаристов Голливуда.

Еще я пристрастилась к курению. Кармен, официантка из закусочной, вечно спрашивала, не хочу ли я выйти покурить. Я все время отказывалась, а однажды взяла и согласилась. Занятие оказалось неплохим. Я полюбила курить.

А потом… Ну, эту часть ты знаешь, Энни. Я перевелась в Колумбийский университет.

Мне хорошо дается математика. В один прекрасный день я, вероятно, получу достойную работу. Звучит несколько абсурдно, даже когда говоришь об этом про себя, однако моя нынешняя жизнь предполагает подобную возможность. Наверное, устроюсь в банк – я прилично соображаю в финансах. Забавно, правда? Никогда не имела денег за душой, тем не менее в них разбираюсь. Наверное, понимание приходит, когда наблюдаешь за чем-то со стороны. Мне ведь пришлось самой осваивать новый мир. То же самое происходит с банковскими счетами, процентными ставками, акциями и облигациями. Никто меня в эту тему не посвящал, никогда она в моем прошлом не появлялась. Тем лучше все новое откладывалось в голове на этапе взрослой жизни – меня не сбивали с толку, как других, полученные в юности от любящих родителей предубеждения и ошибочные представления, неполные или неверные знания.

Когда-то я почитала чуть ли не за бога человека, который принес мне много горя, но именно он помог мне сделать первые шаги в математике. Именно тогда, у него в кабинете, проявилась моя способность к вычислениям.

И кстати, Энни, раз уж ты интересуешься нашим прошлым…

У меня довольно странное отношение к огню. У Габриэля тоже. Жаль, я не могу поделиться с тобой старыми историями, поэтому ты не поймешь, что для некоторых занятий мы совершенно непригодны.

Например, для запекания сморов.

Я не произнесла вслух ни слова из этой речи. Просто сделала то, о чем просила Энни. Я уставилась в огонь.

Наверняка она видела, как оранжевые всполохи отражаются в моих глазах, а приглядись внимательнее, заметила бы, как они пылают и в мозгу, где до сих пор тлеет то самое пепелище, с которого все началось.

– Все довольно сложно, – наконец промолвила я.

– Ясно, – пожала плечами Энни.

– Не подумай, что я просто не хочу рассказывать.

– Да-да, я поняла тебя, Фрида.

Ничего ты не поняла…

– В любом случае, – откашлявшись, продолжила она и, поднявшись, хлопнула в ладоши, – наступило время для сморов!

Ушла в дом и вернулась вместе с Габриэлем.

– Вот смотрите, как это делается. – Энни насадила зефир на палочку. – Люблю, когда он слегка обугливается, поэтому сую его прямо в огонь и даю немного поджариться.

Так она и поступила, затем извлекла зефир, по которому бегали язычки пламени, и подула на него. Выглядело лакомство довольно неаппетитно, однако Энни была в восторге.

Она показала нам шаг за шагом всю процедуру: получился странный такой бутерброд из шоколадки с крекером. Потом сняла свободной рукой подгоревшую зефирину, уложила на шоколад, прикрыла