Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 - Лен Дейтон

Он не дрогнул.

– А как насчет мышьяка, который часто находят в рисе?

Я разорвала упаковку, откусила разом половину батончика и, жуя, ответила:

– Ничего, я рискну.

Глава 14

Ближе к концу жизни отец начал мыслить абсолютными категориями. Чтобы победить в себе темного попутчика, ему придется убить: сначала нас, потом себя. Наконец-то положить конец тому, что мы не смогли разрешить. Не так он представлял себе семейную жизнь. Попутчик сгубил нас всех. Отец сидел за кухонным столом, объясняя свою теорию, пока я делала тост; на ногтях у меня высыхал фиолетовый лак, который мы приобрели в магазине «Все за доллар». Даже такие покупки нужно было тщательно скрывать: если бы отец спросил, я сказала бы, что лак мне дала девочка в школе. Ты ушла в дальнюю спальню, отлежаться после последней ссоры с рукоприкладством.

– То, как мы живем, неправильно, – сказал отец. Таким тоном, словно все это, «наша ситуация», как он ее называл, была общей виной.

– А что, если ты и есть темный попутчик? – спросила я с подростковой дерзостью. Мне было шестнадцать.

– В том-то и дело, – сказал он. – Раньше я думал, что я и темный попутчик – это два отдельных существа, но теперь не уверен. Покончить со всем разом – единственный путь.

– Нас только в это не втягивай, – огрызнулась я.

Отец встал и приблизился ко мне, дыша пивом и коричными леденцами.

– Я не могу этого сделать, – сказал он извиняющимся тоном, тяжело положив руки мне на плечи. Я попыталась найти в глубине голубых глаз его настоящего, но его там больше не было.

– Почему?

– Потому что я заразил вас обеих, – пояснил он. – И теперь тебя тоже слишком поздно спасать. Мы должны забрать это с собой в могилу. – Он поискал своего темного попутчика в моих глазах и поморщился, когда нашел. – Еще мой отец должен был сделать нам одолжение, пока у него был шанс. Но он оказался чертовым трусом.

– Отвали, – сказала я ему, – пока я не задохнулась от твоего пивного выхлопа.

– Считаешь себя остроумной? – скривился он.

– Я не знаю, какой себя считаю.

Это было не совсем правдой. Я считала себя человеком, который что угодно сделает ради тебя, дорогая родительница. Я была уверена, что защищать тебя – это все, ради чего я существую.

Но теперь я так не думаю.

* * *

Пожалуйста, учти, что не стоит слишком полагаться на мои свидетельства очевидца событий. Воспоминание о ночи смерти отца – как постоянно меняющаяся голограмма. Конечно, я смело могла бы сказать, что Гавайи не оправдали наших надежд. Что насилие становилось с каждым годом все хуже и сам ход времени мы отмеряли твоими травмами. Перелом обоих запястий спустя несколько месяцев после переезда. На следующий год – закрытый перелом черепа, который навсегда изменил изгиб твоей брови, что ты мастерски скрывала, зачесывая челку на эту сторону. Разрыв кишечника, когда он пнул тебя слишком сильно, и в результате сепсис, для лечения которого потребовалось несколько операций, когда мне было тринадцать. Тогда мы действительно думали, что ты умрешь. Но ты выжила, увидела, как мне исполнилось четырнадцать, а потом он толкнул тебя в ванную так, что раздробил кости таза и оставил хромой на всю жизнь. В мои пятнадцать он впервые подвесил тебя, держа под мышки, с внешнего края открытой лоджии, угрожая разжать руки, и уже тогда мы знали, что времени осталось очень-очень мало, разве не так?

И однако я не была уверена в том, что ты чувствуешь, воспринимаешь ли ты реальность так, как вижу ее я. Или ты настолько глубоко вросла в эту жизнь, что для тебя выхода действительно не было, даже если бы везде висели стрелки и указатели с надписью «Выход»? Происходящее казалось тебе, дорогая родительница, непостижимым: каждое нападение, каждое грубое слово удивляло, как в первый раз. «Было бы удивительно, если бы он вдруг перестал тебя бить, мама», – возражала я, и ты невольно съеживалась от моего тона, который к тому времени стал точной копией отцовского. И тут же старалась напомнить мне, что именно отец каждый раз вылечивал тебя и возвращал к жизни. Целовал твои болячки, обращался с тобой мягче, становился сговорчивее. Чего греха таить, лучшие времена, когда мы были счастливы вместе, обычно наступали сразу после твоего пребывания в больнице. В то время как мои сверстники учились, занимались спортом, читали книжки, целовались в кинотеатрах.

Отец умер ночью, это я знаю точно. Помню, в то утро у тебя было ясное и радостное настроение, а это означало, что ты созрела для новой травмы. В последний раз медсестра в отделении неотложной помощи, женщина в возрасте, смотрела не на тебя, а на меня, когда сказала:

– Это не может продолжаться вечно, ты же понимаешь.

Но ты услышала в ее словах: «Рано или поздно его поведение изменится», а я – «В следующий раз она умрет».

– Вы можете нам помочь? – спросила я медсестру в коридоре.

И рассчитывала на бо́льшую обеспокоенность, а не на бесстрастный вопрос:

– А твоя мама хочет помощи?

Но в то радостное утро вся наша семья отправилась на пляж. Мы с отцом заплыли далеко от берега, и там, на самой глубине океана, кое-что произошло, и это изменило меня навсегда – когда-нибудь я обязательно расскажу тебе в подробностях, но не сейчас. Я хорошо помню тот момент. Лучше бы не помнила.

Домой мы пришли уставшие, и отец принялся за выпивку, а я провалилась в поверхностный, беспокойный сон под громкий треск открывающихся пивных банок. Я проснулась под звуки вашей с отцом ссоры на ланаи. Ты умоляла его и Господа Бога, стоя на четвереньках:

– Как ты можешь так поступать со своей дочерью?

– Думаешь, я когда-нибудь смогу простить твой побег? – сказал он, присев на корточки на бетонном выступе с той невообразимой ловкостью, которая проявлялась у него только в приступах ярости. – Я пытался снова доверять тебе, но теперь все кончено. Ты допрыгалась.

В первый раз мы попытались сбежать, когда мне было тринадцать: отец работал в ночную смену, а мы бесцельно колесили по острову, пока не опустел бензобак, а потом сидели на парковке, смирившись с тем, что потерпели неудачу, и придумывали настоящий план. Ночь мы провели в машине. Потом вернулись.

На следующий год попробовали снова, когда ты якобы повезла меня в школу, а на самом деле – в приют Армии спасения. Там мы провели две ночи и ушли после того, как женщина