Отсроченный платёж - Макс Александрович Гаврилов

– Присаживайтесь. Вы Марк?

– Да, я от Станислава…

– Да, да, я понял, от Стаса, – он сложил перед собой руки и пристально посмотрел на Марка. Повисла недолгая, но зловещая пауза.

– Я бы хотел узнать, что это вчера со мной было, – нервно улыбнулся Марк.

Валов снял очки, размял переносицу и начал издалека:

– Видите ли, Марк… Мы с коллегами посмотрели ваши снимки и анализы....

Ого! Так они тут обсуждали его снимки! Дела, похоже, не очень. Сейчас будет долго мяться, предлагая либо какие-нибудь пилюли подороже с курсом лечения, либо ещё хуже – платная операция. Марк решил не мучать этого Айболита.

– Олег Борисович! Я хочу, чтобы мы друг друга поняли. Исходя из того, что мои снимки тут обсуждали целых пять докторов, я понимаю, что есть проблема.

Валов кивнул.

– Исходя из этого, давайте опустим всю медицинскую терминологию и перейдём к делу. Я прекрасно понимаю, что бесплатным в нашей стране бывает только сыр в мышеловке, – Марк нервно улыбнулся. – Поэтому перейдём к цифрам. Сколько?

Валов пристально смотрел Марку прямо в глаза.

– Так во сколько, доктор, мне обойдётся лечение? Уложимся в пять тысяч?

– Мы с коллегами думаем от восьми до десяти, – тихо произнёс Валов.

Марк расхохотался про себя. Не страна, а комедия. Торжество бесплатной медицины и последователей Гиппократа! Дружок-то у Знаменского любит денежки похлеще самого Стаса. Марк решил поддержать этот фарс до самого конца:

– От восьми до десяти? А от чего зависит? Платная палата? Сиделка?

Глаза-то опускает, как девица на выданье. Уже, наверное, считает, куда деньги пристроит. Нечасто, наверное, такие суммы тут осваивают.

– Марк, вы меня не поняли. Мы с коллегами думаем, что от восьми до десяти недель.

– То есть два – два с половиной месяца?! – Марк опустил голову. – Хорошо, – наконец проговорил он, – мне надо будет в стационаре до выписки находиться?

– Марк, выслушайте меня, пожалуйста, до конца. И прошу вас понять, что этот разговор между нами возможен только потому, что вы пришли от Стаса. Я ему многим обязан. Я не буду утомлять вас медицинскими терминами, как вы и просили. Смотрите, – он взял со стола снимок, прикрепил его к световому экрану и щёлкнул выключателем, – видите вот здесь небольшой шарик?

Марк приблизился к экрану и рассмотрел на снимке томографа свой череп в нескольких проекциях. Затем он рассмотрел и область, на которую указывал Валов.

– Вижу.

– Это опухоль в вашем мозге. Она расположена в затылочной части и судя по всему, очень быстро растёт. Сейчас она размером с грецкий орех и уже является неоперабельной, потому как сдавливает ствол головного мозга.

Он сделал паузу. Шатов смотрел в одну точку на экране и молчал.

– По нашим оценкам, вам осталось от восьми до десяти недель. Наши выводы основаны на аналогичных случаях из нашей практики. Дело в том, что место поражения очень неудачно, – он сделал небольшую паузу, – если вообще в этом случае можно говорить об удачном расположении. Мне очень жаль, Марк.

Шатов сел обратно на стул. Происходящее не укладывалось в голове, мыслей не было. Он молчал с минуту, затем спросил:

– Это точный диагноз?

– Марк, наше отделение занимается диагностикой не один десяток лет. Ошибка исключена. Скажите, как часто у вас головные боли?

Шатов напряг память.

– Не знаю… Ну… Раз в два-три дня…

– Они будут нарастать. Добавится головокружение, возможно тошнота и судороги.

Марк закрыл лицо руками.

– Вот, возьмите, – Валов достал из ящика стола белую пластиковую баночку, – это хороший препарат, он эффективно снимает боль. В России не сертифицирован, из личных запасов.

– Спасибо… – еле слышно прошептал Шатов.

– Простите, Марк, я больше ничем не могу вам помочь. При появлении болей принимайте одну, – он кивнул на баночку. И ещё… С вашим диагнозом нельзя водить машину, приступ может начаться в любой момент и закончиться…

– Я понял, – перебил Валова Марк, – спасибо.

Марк поднялся. Ноги были ватными и слушались совсем плохо.

– До свидания, и… спасибо ещё раз.

– Всего доброго! Мужайтесь.

Шатов не помнил, как спустился в палату и забрал свои вещи, как вышел на улицу. Холодный ветер обжигал лицо, но он не чувствовал холода. Он поднял воротник пальто и сунул руки в карманы, зажав пакет с вещами под мышкой. Ноги работали в автоматическом режиме, он брёл, оставляя тёмные следы на едва припорошённом снегом асфальте. Вокруг так же жил город, ещё вчера его город, всё также ехали вокруг автомобили, унося в своих металлических чревах людей по каким-то срочным делам. Через огромные окна супермаркета он видел покупателей, деловито выбирающих продукты, вот мимо проскользнула смеющаяся парочка молодых людей, а на противоположной стороне дороги монтажники меняли лампу в уличном фонаре. Погода, ещё утром казавшаяся мерзкой и монохромной, неожиданно для Марка приобрела краски. Тоска по чему-то уходящему от него поглотила все мысли, и он не заметил, как по лицу покатились слёзы. Вся окружавшая его действительность начала отдаляться, он подумал, что всё, что сейчас его окружает, все дома, люди, машины, облетевшие деревья, провода троллейбусных линий, даже вот этот рыжий пёс, выскочивший откуда-то из подворотни, всё это будет существовать. Что-то ещё очень долго, что-то не совсем, а вот его, Марка Шатова, уже не будет. Между тем, ему стало легче. Всё-таки не зря старые люди советуют плакать, когда тяжело, подумал он с усмешкой. Марк вытер мокрые щёки и вдруг вспомнил, что обещал позвонить Вике, как будет свободен.

– Алло, Марк, привет, ну что ты, готов? – голос жены окончательно привёл его в чувство.

– Привет, Вика, да, всё, я вышел уже из больницы, доберусь сам, прогуляться хочется.

– Ты хорошо себя чувствуешь? Голос какой-то грустный.

– Да, всё хорошо, милая… – улыбнулся Шатов, – всё хорошо, я скоро буду!

– Хорошо, целуем тебя!

– И я вас, пока.

Вике он решил ничего не говорить. А как не сказать? Во всяком случае пока. Главный вопрос, который стоял сейчас – что дальше? И чем больше он думал над его решением, тем больше все запутывалось. Дальше… Ещё неделю назад это слово означало перспективы, возможности, горизонты. Оно измерялось месяцами, годами и даже десятилетиями. Вспомнилась прочитанная когда-то история молодого Достоевского, эта знаменитая казнь на Семёновском плацу Петропавловской крепости, когда заговорщиков из литературного кружка Петрашевского, в числе которых был и Фёдор Михайлович, вывели на январский мороз и привязали к столбам, завязав глаза. Вот уже священник осенил приговоренных крестом, расстрельная команда выстроилась напротив и ждала команды. Достоевский писал, что время в тот момент замерло. Что такие простые и чистые мысли полились