Отсроченный платёж - Макс Александрович Гаврилов

– Джулия? – подмигнул Сантино. – Красивая, а?

– Очень красивая, папа, – улыбнулся Валетти, – почти как мама!

Они рассмеялись. Когда-то голубые глаза старого Сантино давно потускнели, но Валетти любовался его внутренней силой, желанием жить и знаменитым чувством юмора, о котором в Больцано ходили легенды. Когда-то давно, когда Валетти был ещё ребёнком, Сантино по секрету поделился со своим другом Винченцо, что в выходные на озере Гарда будет проводиться регата на вёсельных лодках, где призом будет лицензия гондольера. В то время получить эту лицензию и работу в Венеции было практически нереально. Винченсо собирался всю неделю, в субботу сел в машину, зачем-то даже взял свои вёсла и уехал в Бренцоне-Суль-Гарда состязаться в вёсельной регате. Стоит ли говорить, что когда он приехал к причалам городка, его встретили хохочущие друзья из Больцано и скучающие местные рыбаки, неторопливо удящие мелкую рыбешку у пустых сходней. Вместо регаты Винченцо попал на грандиозную попойку и долгие подшучивания над собой от всех жителей их коммуны.

Между тем, они вошли в дом и Сантино громко позвал:

– Мать, выходи встречать своего мальчика!

Валетти сам прошёл в кухню и опять попал с объятия.

– Лу, ну что же ты не предупредил? Садись, сейчас я тебя накормлю!

– Мама…

– Ничего не хочу слушать! Санти, сходи за свежим хлебом!

– Мама, подожди! – Валетти встал. – Я не голоден. Давай просто выпьем кофе, а потом уже поужинаем? Я сегодня не уеду.

Сантино заглянул в кухню:

– Кофе тоже буду.

– Тебе врач что сказал? – Катерина подняла брови. – Вот и иди за хлебом, водички попьёшь, она полезней!

За отцом закрылась дверь, и Валетти принялся разглядывать знакомую обстановку. Мама варила ароматный кофе, и его запах медленно заполнял пространство. Луиджи бросил взгляд на стол и увидел свою давнюю знакомую.

Старые безделушки. В жизни каждого из нас встречаются некие вещички, иногда безделицы, а иногда и вполне себе практичные, к которым что-то внутри тебя привязано… Какая-нибудь вазочка из толстенного стекла в доме родителей. И ты вспоминаешь время, когда тебе всего девять или десять лет, ты приходишь домой из школы, отпираешь дверь дома ключом, который висит на резинке на шее и, не снимая школьной формы, идёшь пить чай. Ты наливаешь его в кружку с остывшей утренней заваркой, достаёшь из подвесной полки эту самую вазочку с вишнёвым джемом и начинаешь трапезу. Ты помнишь сейчас и вкус домашнего джема, и края засахаренной вазочки, и те капли, которые упали на стол по дороге к твоему рту. Их было так вкусно вытирать пальцами и слизывать уже с рук… Мама ругала тебя тогда за липкий стол.

И вот теперь эта вазочка стоит напротив, в ней джем, и опять вишнёвый, всё абсолютно так же, только напротив сидит пятидесятитрёхлетний человек, который почему-то уже не ест много сладкого и не слизывает джем с пальцев, он стал серьёзным, взрослым и теперь сам покупает джем в огромных магазинах. А вазочка осталась прежней. Она также живёт в темноте буфета, и иногда кажется, она иронично улыбается ему при встрече…

Валетти озорно подмигнул вазочке и перевёл взгляд на стену, туда, где висели фотографии в старых рамках. Здесь были и совсем выцветшие детские фото Луиджи в растрескавшихся деревянных рамках, и более поздние, юношеские снимки. Центральную часть стены занимало его фото с обложки журнала «Эсквайр» за прошлый год. Он отлично помнил ту фотосессию, где он целый час проторчал под жарким студийным светом. Получилось недурно. Теперь со стены на него смотрел смуглый человек со стальным взглядом и такой же стальной проседью в густых волосах. Лёгкая небритость, белоснежная сорочка от Кардена и замысловатое плетение чокера на шее завершали образ. Отец рассказывал, что старая Катерина целый месяц не выпускала журнал из рук, хвасталась соседям и прихожанам в церкви.

Мама поставила перед ним чашку крепкого кофе и подвинула джем с печеньем. Сама села напротив, положила подбородок на ладонь и стала смотреть, как он принялся за еду. Валетти отметил про себя, что она сильно похудела и сгорбилась, он напряг память и вспомнил, что не приезжал три месяца.

– Мам, ну как ты? Как здоровье? Ничего не болит? – он положил свою руку на её запястье.

– Лу, мне восемьдесят лет. Если в восемьдесят у тебя ничего не болит, значит, ты умерла, – Катерина мягко улыбнулась. – Бывает, прижмёт что-то, сердце поддавливает, так я сюда приду, посмотрю на твои фотографии, да и полегче становится, – она кивнула на стену. – Папа сказал, что ты не один приедешь.

– Да, мам, завтра я встречу Джулию в Вероне, и мы приедем знакомиться.

– Джулия…. Красивое имя, она итальянка?

– Бельгийка.

Катерина кивнула головой, как бы одобряя этот факт. Хлопнула дверь в прихожей, и Сантино появился на пороге. Под мышкой у него была зажата целая голова старого твёрдого сыра и длиннющий свежий багет, в руках он держал две бутылки вина. Валетти без труда узнал эти старые бутылки из тёмного стекла. В их подвале, куда он часто забегал в детстве, такими бутылками было заставлено множество полок. Пыльные ряды старых вин были особой гордостью отца. Открывалось старое вино по праздникам, на опустевшие места переставлялись вина помоложе, которые с течением времени тоже становились ветеранами этого винодельного фронта.

– Дева Мария! – всплеснула руками Катерина. – Падре просил подойти к началу мессы! Сынок, я скоро буду, ты не позволяй этому старому разбойнику много пить! – Она с улыбкой щипнула Сантино за левую щёку, чмокнула в правую. Отец блаженно улыбался. Затем она то же самое проделала с Луиджи.

Не прошло и двух минут, как Катерина, торопливо семеня сухими ногами, показалась на улице. Валетти смотрел ей вслед и ему казалось, что и не было этих прошедших десятилетий. Всё замерло, пропало, рассеялось, как туманная утренняя дымка на вершине горы. Не было бизнеса, деловых встреч, дорогих машин и апартаментов, блеска европейских столиц и одиночества. Он снова был маленьким мальчиком, сидящим у маленького окна в маленьком доме маленького городка. И мама, как и тогда, шла вниз по улице в церковь.

– «Пино гриджио» тысяча девятьсот девяносто четвёртого, – с удовольствием проговорил Сантино, разливая вино, – осталось четыре бутылки. И знаешь, – он поднял вверх палец, – в девяносто четвёртом было прекрасное лето, и будь я проклят, если это вино не самое лучшее в моём погребе! Держи, сынок! За тебя и твою Джулию!

Они чокнулись и Валетти привычным движением покрутил бокал в руке, вдохнул его аромат и наконец сделал небольшой глоток. Вино и в самом деле было