Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело - Евгений Бочковский

жертву с улыбкой благодарности и облегчения, словно на своего избавителя. Ему, догадываюсь, совсем неважно, кто окажется на скамье подсудимых, виновный или нет. Думаю, он даже лишен любопытства, ему не интересно узнать тайную сторону дела, разгадать загадку. Если меня при известии о новом деле охватывает азарт оттого, что выдалась возможность помериться силой, ловкостью и умом с тем, кто несет опасность и вызов обществу, то для Джонса это стресс, мучение, которое начинается с самого начала следствия и не отпускает его до тех пор, пока дело не перейдет в Олд-Бэйли. Из одной лишь трусости вытекают его подлость, мстительность и агрессия. Если представится возможность пнуть, он не упустит – так, на всякий случай, пока не пнули его, – потому что у него нет способности понять, что никто его трогать не собирался. Именно благодаря Джонсу я понял, что страх – серьезный и опасный порок, а не просто простительная слабость, потому что охваченный им человек, нередко без особых оснований, стремясь избавиться от этой истязающей муки несвободы, готов совершить какую угодно мерзость. Но когда всё хорошо, Джонс совсем не против, чтобы всё выглядело еще лучше, и сейчас он от души пытается подбодрить меня, а я, хоть и осознаю, что тем самым он защищает свой покой от сомнений, всё же благодарен ему за это.

Едва Смита доставили в кабинет суперинтенданта, мы втроем – Бартнелл, Джонс и я – взялись за безнадежный допрос и увязли почти сразу. Я видел, как шеф с Джонсом, потиравшие руки словно гурманы в ожидании особенного блюда, постепенно теряли свой оптимизм. Первой же фразой Смит осчастливил нас «признанием», что ларец он нашел и больше ничего не знает. Это была несусветная глупость, невыгодная никому, прежде всего ему: замри дело в этой точке и попади в таком виде в суд – ни один присяжный не поверил бы в такое объяснение. Но и нам следовало предоставить убедительную версию произошедшего в Норвуде, да и разузнать, где находится оставшаяся половина сокровищ. Однако Смит ни о чем более не захотел говорить. Можно было хоть до утра твердить ему, что на данный момент он главный и единственный подозреваемый. Всё без толку. Из его сына вообще не удалось вытянуть ни слова. Парень уперся глазами в пол и заслонился от расспросов глухотой, немотой и безразличием. Стало ясно, что без разрешения отца он не вымолвит ни слова, поэтому от него пока отстали и он был переведен в Ньюгейт.

– Вы как-то не особенно активны, – упрекнул меня Бартнелл, когда наскок наш выдохся и было решено прерваться.

– Что проку? – пожал я плечами. – Его не запугать и не вразумить, он нас не слышит. По крайней мере сейчас. Какая бы угроза ни нависла над ним сейчас, ему еще требуется время это осознать. Он упрям и страшно разозлен, потому что пока понял только то, что сокровищ ему не видать. А что голова его уже в петле и пора заняться спасением жизни, а не упираться… когда это дойдет до него, тогда и возобновим разговор.

– Может, всё проще? – нахмурился суперинтендант. – И ему просто нечем себя спасать?

– Может, и так. Заметьте, он утверждает, что невиновен ни в чем, но почему-то не требует освобождения ни для себя, ни для своего сына. Он дрался как лев, разодрал зубами запястье полисмену, но не угрожал нам ни судом, ни оглаской в газетах и не пытался написать жалобу. Он сбит с толку и не сообразит, что раз уж взялся играть роль, так играть надо до конца. Невиновен – требуй адвоката и газетчиков, подыми шум. Он же умолк, потому что растерян. Но и у нас всё замечательно лишь на первый взгляд: улики есть, но все косвенные. Ума не приложу, как бы он сумел оказаться в кабинете Шолто. Этому грузному медведю с его массой совершенно точно не взобраться по веревке на крышу. Он, скорее, соучастник, а не убийца. Мы его поймали и не поймали.

– Не поймали?! – присвистнул шеф. – Но у него сокровища!

– И вы слышали, какую ересь он нагородил в качестве объяснения, не моргнув и глазом. Похоже, его совсем не заботит, какое впечатление вызывают его слова.

– Черт бы побрал этого упрямого осла! – в сердцах выругался Бартнелл и вдруг посмотрел на меня по-новому. – Кстати, есть еще кое-что. Забыл вам сказать, пока вы сидели в засаде, из Норвуда пришло сообщение. Скажите-ка, – лицу суперинтенданта не всегда хватало живости отобразить переход к неожиданной теме, но только не в данном случае, так что я успел подобраться, – что за человек этот Эванс?

– Свидетель, с чьей помощью мы вышли на Уоллес. Его откопал Симмондс, но поначалу он воспринимался как ненадежный, поэтому дело ограничилось беседой в местном кабачке.

– Откуда сложилось такое впечатление?

– Эванс давал показания в подпитии и отказывался, чтобы их зафиксировали. Сержанту пришлось учитывать наличие в голове свидетеля некоторого тумана, показавшегося довольно густым. Но в итоге всё, что он рассказал, подтвердила Уоллес, так что мы к нему еще обязательно вернемся.

– Уже нет надобности. Рад вам сообщить, что туман рассеялся и Эванс вспомнил кое-что еще. Сегодня он сам явился в норвудское отделение, так что всё официально.

– И что же помогло его памяти? – спросил я, уязвленный новостью, что деревенщина предпочел Скотленд-Ярду таких же селян, облаченных разве что в полицейскую форму.

– Вы удивитесь, но сказалось упоминание о клиентке Холмса.

– Мисс Морстен? – действительно удивился я.

– Он наткнулся на ее имя в газете. И рассказал нашим младшим коллегам, что за несколько дней до увольнения извлек из почтового ящика и передал хозяину письмо. Он твердо стоит на том, что на конверте было ее имя.

– Мисс Морстен написала Бартоломью Шолто! – Так твердят, заучивая ускользающее из памяти. Но я был настолько ошарашен этой новостью, что мне пришлось произнести ее, чтобы для начала хотя бы поверить в ее реальность.

– Более того, получила на него ответ. Шолто, как показалось Эвансу, пришел в сильное волнение и практически сразу взялся за перо. Что скажете?

– Действительно, неожиданность. Такое следует обдумать. Возможно, это имеет отношение к одной детали, которая у меня вызвала смутное беспокойство сразу, как только я о ней услышал.

– Что за деталь?

– Мне не понравилось, что убитый при всей своей жадности уступил просьбам гораздо более слабого духом брата высылать ей жемчуг, по общему признанию довольно дорогой. На фоне того, как неважно складывались дела у них самих, такая поддержка выглядит по меньшей мере странной, если речь идет о совершенно незнакомом Шолто человеке.

– Думаете, между жертвой