Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело - Евгений Бочковский

– сгорбленную спину, поникшую голову на трясущейся шее, шаркающие шаги и искусанные облизанные вдоль и поперек губы. (Наконец-то хоть один вариант Холмса нашел себе применение!) Даже те показатели, что отсутствовали в перечне, свидетельствовали о моем глубоком кризисе.

Так и есть, у меня учащенное дыханье. Как же иначе, если мне так не хватает воздуха! Моя грудь, может, и не вздымается, но на ней точно лежит тяжеленный камень, она сдавлена и всему мне тяжко. Может, я ошибся со своим взглядом, со стороны виднее, только мне-то вовсе ничего не видно – всё будто в тумане, а глаза блестят колючими кристалликами затаившихся слез. Застрявшими, как сухой кашель. Их не выгнать наружу, и хорошо, только этого не хватало, но как же горько на душе! Что там следующее? Руки? Я не прячу их и не хватаюсь за что попало, они безвольно свешены и как бы уставшие уже с утра от самых плеч. Губы мои шепчут непрестанно что-то, и если прислушаться, то можно разобрать отдельные причитания, глухие ругательства на свою неосмотрительность и сетование на судьбу.

Однако, хвала Создателю, уныние не засело во мне прочно. Состояние мое своей переменчивостью больше всего напоминает размашистое шараханье маятника. В собственной комнате я – безвольный раб хандры, но все страхи покидают меня, как только я добираюсь до своего чудесного пристанища в Лоуэр-Камберуэлле и попадаю в заботливые руки его обитателей. Их гостеприимный очаг очищает меня от скверны неверия и угнетенности, а женщины словно состязаются между собой в проявлении доброты. Причем миссис Форрестер не только не намерена уступать первенство своей младшей подруге, но и благодаря житейскому опыту выражает это качество более практичными жестами. Особенно показательными выдались два случая.

Так уж сложилось, что счастье лицезреть Мэри, говорить с ней, наслаждаться ее присутствием каждый раз захватывало меня полностью. Почти все мои органы, единодушные во мнении на сей счет, были вовлечены в этот процесс. Кроме одного. Желудок явно ощущал себя лишним на этом празднике чувств и, полагая свои интересы ущемленными, открыто фрондировал ему. Он не только не смирился с условиями навязанного рациона, но и предпринимал меры, чтобы его позиция была выслушана (в таких случаях я пытался заглушить его урчание громким смехом или пением, что не всегда выглядело уместным, однако из вежливости пропускалось дамами мимо внимания) или пролоббирована в каком-нибудь представительном органе. Ему удалось найти поддержку в своеобразной верхней палате. Вопреки моей воле глаза отчасти пошли ему навстречу, и время от времени его вопрос вносился в повестку для рассмотрения по существу. Как назло, рассмотрение происходило в те часы, что я проводил в Лоуэр-Камберуэлле: глаза инстинктивно принимались высматривать что-нибудь съедобное вокруг, а найдя, пристально рассматривать. Пока этот вопрос муссировался исключительно в пределах верхней палаты, я, признавая полномочия представительного органа, не считал возможным для себя вмешиваться, но однажды конфиденциальность была нарушена. Оба члена палаты то ли по неосторожности, то ли намеренно допустили грубое нарушение процедуры, вследствие чего к рассмотрению присоединилось совершенно постороннее лицо. Миссис Форрестер удалось рассмотреть, с какой тоской мой взор иногда обращается в сторону кухни, особенно когда оттуда доносятся заманчивые ароматы. Кроме того, она заметила, как за эти дни обвис на мне плащ. Мисс Морстен по наивности рассудила, что я решительно сел на диету, дабы выглядеть в ее глазах привлекательнее, и высказалась по этому поводу искренним комплиментом в мой адрес, сколь приятным для меня, столь и бесполезным. На что миссис Форрестер (долгой жизни этой замечательной женщине!) отреагировала по-своему. Заключив вслух, что я отощал как мышь в запустелом амбаре, она, в уже знакомой мне манере применив физическое превосходство, усугубившееся от моего скудоедения, переместила меня в кухню и усадила за стол. В тот день я очень плотно поел, а последующие отличались от этого только тем, что завтракал, обедал и полдничал я вместе с дамами уже в столовой, как и полагается. В итоге я стал питаться еще лучше, чем раньше, по крайней мере обильнее, потому что миссис Хадсон, при всем уважении к ней, никогда не смогла бы сравниться с миссис Форрестер в настойчивости, с какой предлагают добавку, а также добавку после добавки. Ни разу у меня не получилось отказаться, и я объедался так тяжко, что, вернувшись домой, едва запихивал в себя положенные мне для поддержки сил яйца, да и то делал это только потому, что Холмс лично контролировал этот процесс. Он всё еще следил, чтобы зверский голод не побудил меня пуститься на хитрости. Мне было неловко разочаровывать его, поэтому я пытался спрятать свое отвращение к излишку долгим задумчивым пережевыванием, избегая при этом встречаться с Холмсом глазами, так как в моих он непременно прочел бы мольбу о сокращении рациона хотя бы на одно яйцо.

По счастью, в отношении гренки у меня не отобрали право ее употребления наедине с нею, поэтому, запершись у себя и избавившись наконец от неусыпного внимания Холмса, я тайком вышвыривал ее в окно. А внимание Холмса становилось тем более неусыпным, чем сильнее росло его же изумление. Процесс моего похудания не только затормозился, но принял обратное направление и при этом набрал нешуточную скорость. Этому способствовал и второй случай, в котором миссис Форрестер удалось обскакать мою Мэри.

Однажды, после того как Холмс, устав дожидаться, когда же скулы проступят у меня из-под всё таких же уверенных щек, еще более урезал время моего сна, я добрался до милой моему сердцу квартирки совсем разбитый. Это не укрылось от внимания обеих женщин. Озадаченные, они переглянулись, но если в глазах Мэри читался немой вопрос, на который я всё равно не нашел бы в себе силы ответить даже самым поверхностным и кратким героическим рассказом, то миссис Форрестер немедленно перешла к действию. В своем бескомпромиссном стиле, которому я привык безропотно повиноваться, она затащила меня в свою спальню и заставила улечься в постель. Я успокаивал себя мыслью, что достаточно будет подремать часок, а в итоге проспал до позднего вечера. Так что вместо радости от встречи с Мэри этот день запомнился мне тем, что, вернувшись хорошо выспавшимся, я изумил Холмса своей бессонницей, из-за которой не пошел спать ни в отведенные мне на сон часы, ни вообще.

Разумеется, такое положение вещей не могло оставаться непроясненным долго. Холмс заключил про себя, что факторы, предусмотренные им для угнетения моего здоровья ради моей же пользы, воздействуют на это самое здоровье странным образом чудотворно, то есть во вред мне, и терялся в догадках, не смея, даже