Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело - Евгений Бочковский

– Если да, то понятно какая. По крайней мере, обстоятельства для ее зарождения совершенно точно были. Она прибыла к майору с расспросами, и сыновья, уже тогда вполне созревшие молодые люди, не только имели возможность видеть ее, но и горячо обсуждали исчезновение ее отца. Бартоломью вполне мог заинтересоваться. Это объяснило бы щедрость человека, известного своей чрезвычайной практичностью. Он ничего не делал без пользы для себя. В конце концов, он мужчина, и поиски клада могли оказаться не единственной его страстью, тогда как мисс Морстен – особа, не лишенная привлекательности в силу своей молодости, зато лишенная финансовой независимости. От приживалки до содержанки всего ничего.

– Пусть так, если только это касается лишь их одних и не имеет отношение к расследованию, – рассудил Бартнелл. – Хотелось бы иметь представление о причинах, заставивших ее умолчать об этом. Насколько я понимаю, она не поставила в известность не только нас, но даже того, кому доверила собственное дело.

– Я бы не был в этом так уверен лишь на том основании, что от Холмса по этому поводу ничего не прозвучало, – возразил я. – Мы же знаем, что отнюдь не симпатия к нам подтолкнула его к решению о сотрудничестве. Так что сия добрая воля вовсе не означает, что у него не припасено кое-что для себя. Этот фигляр всегда стремится заиметь преимущество перед нами, ибо знает, что в честной конкуренции не состоятелен.

– Вы допускаете, что часть сведений, переданных Холмсу, мисс Морстен сознательно утаила от Джонса? – посуровел суперинтендант. – Это уже совсем нехорошо.

– Действительно, в этом мало приятного, – согласился я, – ибо это показывает отношение публики к нам, однако такое вполне возможно. Не удивлюсь, если он убедил ее, что такое признание невыгодно и даже опасно для нее тем, что превратит ее в подозреваемую.

– Есть мысли, можно ли что-нибудь предпринять в этом вопросе?

– Пока не знаю, но я бы предпочел воздержаться от разговора с нею на эту тему. Хотя бы до тех пор, пока есть чем заняться. Если она сочла нужным скрыть этот факт, думаю, у нее готов ответ, который вряд ли устроит нас своей уклончивостью.

– А так ли уж есть чем заняться? – довольно кисло взглянул на меня шеф. – Только разве что продолжить взывать к благоразумию Смита.

– Попробуем иначе. Тадеушу Шолто, как единственному оставшемуся в живых из тех, кто видел сокровища, всё равно потребуется предъявить ларец для опознания. Предлагаю показать их друг другу. Надо бы посмотреть, как они отнесутся к такой встрече. Может, после этого в голове Смита что-то сдвинется.

– Рассчитываете на неожиданность? – оживился надеждой суперинтендант. – Думаете, Тадеуш нам поможет?

– Надеюсь. Помимо воли. – И, заметив, как удивленно Бартнелл взглянул на меня, я добавил: – Его, а не моей. Кроме того, возможно, завтра мы будем располагать кое-чем посущественнее. Если Симмондсу снова повезет.

Глава тринадцатая, в которой доктор обретает форму и теряет покой

Из дневника доктора Уотсона

Шло время. Шло непросто. В новом для себя качестве психического врача я прилежно наблюдал за Мэри, собирал и фиксировал данные, после чего подвергал их вдумчивому и всестороннему анализу. К сожалению, принятие мною таких функций привело к неприятным издержкам. Наши встречи лишились той милой непосредственности, что была так дорога мне. Раньше я любовался Мэри целиком без разбора, впитывал в себя ее сияние, подставлялся ее взгляду, словно желая согреться под этим добрым солнцем. Теперь я был вынужден разбивать волшебную Мэри на составляющие и заниматься уже ими. Дробить на части и разгадывать, подозревая при этом, что вся суть волшебства как раз в цельности и в таинстве, не подлежащем изучению. С тем же успехом можно пытаться разгадать красоту цветка, последовательно отрывая у него лепестки. Даже дети, собирающие игрушку из кубиков, заняты куда более разумным делом в сравнении со мной, разбирающим возлюбленную на эти самые кубики. Показатели, будь они неладны! Так же методично разбиралась, расчленялась сама любовь, сквозь нещадные разрывы плоти улетучивался ее дух. Я уже не знал, что с нею. Убиваю ли я ее или просто не замечаю, потому что занят таким необходимым делом. Усложнившимся еще и оттого, что показателей мы придумали немало, а извлечь из недр пальто внушительный перечень при Мэри я не решался. Приходилось вспоминать, что там следующее по списку. Раньше мой взгляд пожирал Мэри Морстен, я стремился охватить ее всю расширенными от восторга глазами, теперь они сосредоточенно сузились и настойчиво сверлили выбранную точку. Мэри не раз замечала, что я слишком долго рассматриваю, допустим, ее губы или уши и при этом бормочу что-то себе под нос. Откуда ей было знать, что так я перебираю установленные варианты, чтобы определиться, какой подойдет, и уставиться уже на следующий показатель! Но неприятности на этом не заканчивались: неменьшим бедствием обернулась для меня непосредственная работа с бюллетенем. Даже Холмс признал, что ему не следует принимать в ней участие, так что о том, чтобы попросить его о помощи, не могло быть и речи. Ни в коем случае! Хоть здесь я не предам Мэри. Не поделюсь ни с кем даже самым малюсеньким ее показателем, так что и единственному другу не позволю копаться носом в прелестях Мэри и сортировать их. Но, с другой стороны, анализ оказался таким сложным делом! Если бы за покопавшимся носом единственного друга последовал его приоткрытый (неважно, насколько) рот и произнес точный, трезвый и как можно менее циничный вердикт, может, такое предательство было бы полезным? Как же мне хотелось хоть с кем-нибудь посоветоваться!

Ведение бюллетеня пагубным образом отразилось и на моей эйфории. Во мне завелся червь сомнения, и я ощутил мерзость его холодного склизкого шевеления в самой интимной глубине бутона своей расцветшей души. Я по-прежнему ни мгновения не сомневался в своем чувстве, но тщательный сбор внешних признаков Мэри и не менее скрупулезное их изучение порой давали малоутешительный результат. Доискивался ли я сам таких опасений или они вытекали из объективных выводов? Моя Мэри ни в коем случае не суха и не безразлична, но держится всё еще сдержанно. По ней не понять. Возможно, потому что по мне тоже не понять, если ей, конечно, это интересно. Допустим, она пытается, но я тоже веду себя сдержанно (хотя являюсь самым небезразличным мужчиной в отношении к ней!), и, поскольку по мне не понять, она решает: ах, вот как?! Ну и пусть! Пусть по ней тоже будет ничего не понять! Но как же я могу допустить, чтобы по мне можно