Гранитная гавань - Питер Николс

всегда знала, во сколько придет домой. Часто пропускала ужин, ела что хотела и когда хотела. Джареду приходилось заботиться о себе самому. Готовить себе ужин, делать уроки, возвращаться домой вовремя, чтобы хорошо выспаться. Она должна была доверять ему в этом.

По мере взросления его жизнь становилась сложнее, но вместе с тем приобретала структуру, обрастала привычками и традициями. У него были друзья, школа, занятия. Если Кэти не знала, где он, она всегда могла это предположить. Она пыталась верить Джареду и тому миру, в котором он жил.

Но гибель Шейна изменила все. Теперь ее пугала каждая минута, когда сын не был в поле ее зрения.

А с тех пор как он начал встречаться с Эшли Грин, он приходил домой поздно ночью или рано утром перед началом уроков. Страх изменил Кэти – она стала резкой, грубой, слишком властной, совсем не такой, какой хотела быть.

– Джаред, ты не можешь продолжать так жить! Шататься по ночам, по темноте, черт знает где! Ты меня слышишь? Я хочу, чтобы ты был дома к девяти! Самое позднее!

Реакция Джареда была прямо противоположной той, что она ожидала увидеть. Он терпеть не мог спорить с матерью. Он сводил все разговоры к тому, что она хотела услышать и что он изо всех сил старался ей донести.

– Хорошо, мам.

– Я серьезно, Джаред. Обещай мне.

– Обещаю, мам.

И на миг они оба ему поверили.

Но Джаред был всего лишь подростком. Мозги подростков еще не так хорошо развиты, как их тела. Они быстро растут, их тела переполнены гормонами. Они полностью погружены в свою культуру, в свой язык. Они считают, что выросли. Но не знают, чего не знают. Они могут совершать идиотские поступки и тут же о них забывать, совершенно не осознавая ни последствий своих действий, ни того, что может произойти в следующую минуту.

Было почти одиннадцать, а Джареда не было дома.

Он бежал трусцой по Честнат-стрит. Было уже больше десяти – наверное, десять двадцать или около того; часов у него с собой не было, а телефон разрядился, но он чувствовал, что уже поздно, и мать, конечно, ему звонит, и ее звонки перенаправляются на голосовую почту, и она будет очень расстроена, когда он вернется домой. Его фургон стоял там, где он обычно парковался, на общественной парковке за Колдер-Милл, потому что на подъездной дорожке не было места и потому что он прямо из школы, на школьном автобусе, поехал в «Обитель чернил».

Ему было стыдно. Он не хотел так поступать. Но, господи, Эшли! Это было какое-то колдовство. Она спокойно отнеслась к тому, что он рано собрался домой, – «Ладно, пока», – сказала она таким хриплым голосом, будто засыпала, хотя она сидела в телефоне, – но он не мог встать с кровати. Он попытался сделать над собой усилие, сел, поставил ноги на пол, но вновь потерся лицом о ее живот и уткнулся в него, обняв ее. Так прошло еще полчаса, и Джаред дремал у Эшли на животе, а она слушала какой-то подкаст.

Теперь он бежал домой. Шел дождь, было туманно, и он почти ничего не видел. При такой паршивой видимости нужно было бежать не меньше десяти минут, и большую часть времени – в гору. Твою же мать.

Рядом с ним притормозила машина, пассажирское стекло опустилось.

– Эй, Джаред! Тебя подвезти? Я поеду мимо Честнат-стрит.

– О, блин, привет! Класс! Спасибо! Погода вообще не айс!

Грузовик остановился. Джаред попробовал открыть дверь, но она не открылась.

– Заклинило, – сказал водитель. – Дай-ка я.

Он вышел из машины и обошел грузовик.

Часть третья

47

Теперь это место пугало ее до мурашек. Каждое утро, направляясь в Поселение, Изабель ясно видела тот клочок земли за огородом, где висело тело Шейна в ее первый рабочий день. Самого тела она не видела, но знала, где его нашли, и представляла его так же четко, как наяву, и это накладывало отпечаток на то, как она воспринимала Поселение.

Каждое темное утро – до зимнего равноденствия осталось меньше двух месяцев, – приходя на работу, она видела его таким, каким оно, на ее взгляд, могло бы быть триста восемьдесят один год назад. Темным, мрачным местом, где не горело ни единого огонька – лишь изредка что-то мерцало, когда Честер в своей кузнице качал мехи. В хижинах зажигали мерцающие масляные лампы, разводили дымные костры. Господи, до чего же ужасное место. Поселенцы, наверное, с ума там сходили.

Леса казались непроходимыми там, где граничили с болотом. Она представляла себе, как Ханна смотрит из хижины в окно, боясь того, что за ним скрывается. Волков, туземцев, невиданных существ. Что еще могло там скрываться? Что с ними случилось? И почему они ушли?

Каждое утро в бревенчатой хижине почтенных Суэйнов, способной у кого угодно вызвать клаустрофобию, было холодно и сыро. Каждое утро Изабель разводила костер из хвороста и поленьев, сложенных рядом с грубой печью, и небольшое помещение становилось теплее, но оставалось все таким же неуютным.

Она дрожала в сырой деревянной конструкции, где не было ничего, кроме грубо сколоченного стула, табурета, стола и горшка, который она вешала над огнем, показывая гостям процесс приготовления пищи. Многочисленные слои исторического костюма не согревали. Шерсть за день намокала от дождя и пота.

Сегодня она увидела Поселение сквозь туман. Когда она затопила печь, из нее вдруг повалил мокрый дым и заполнил хижину, вместо того чтобы подняться в дымоход. Изабель открыла окна и маленькую дверь, но это только втянуло в хижину еще больше дыма. Оставаться внутри было невозможно. И исправить положение – тоже.

Прибежали люди: Джефф Блок, Монте Гловер, Билл и Джен Конрады. Они раздули огонь, распахнули и вновь закрыли дверь, чтобы попытаться улучшить тягу. Ничего не помогло. Они начали кашлять. Монте принес ведро воды и вылил в печь, но та от этого задымила только сильнее.

И вот они стояли снаружи под дождем.

– Все в порядке, ребята! – крикнул Монте первым туристам, которые пришли посмотреть, что и как. – Просто дымоход засорился.

– Сейчас я его проверю, – заявил Честер Коффи.

Он принес лестницу, которую сам сколотил из молодых деревьев и которая выглядела в точности как подлинная вещь первых поселенцев. Его редкие мокрые волосы прикрывала фетровая шляпа с пером. Кожаная куртка блестела от дождя. В одной руке он держал длинную, почти прямую ветку с обрубленными мелкими ветками.

– Честер, пожалуйста, не поднимайся туда под таким дождем, – велела Нэнси,