Позывной "Лисица": Ноябрь 1941-го - Ксения Чернова

последнюю неделю свобода успела стать настолько непривычным понятием, что требовала пояснения.

— Могу выйти одна?

— Можете.

— В штаб?

— Если у вас есть служебная необходимость.

— К Громову?

Савельев поднял бровь.

— Он в помещении фельдшера. Это не штабная необходимость.

— Тогда личная.

— Она тоже не запрещена.

Он открыл дверь.

Караульного снаружи действительно не было.

Громов лежал у окна в небольшой комнате, которую временно отвели раненым командирам. Ногу держал вытянутой на сложенном одеяле. Рядом стояли костыль, кружка и папка с донесениями. Фельдшер запретил капитану работать, поэтому Громов читал бумаги, делая вид, что это не работа.

— Вам разрешили вставать? — спросила Александра, входя.

— Мне разрешили сидеть.

— А папку?

— Её принесли без разрешения.

— Очень самостоятельная папка.

Громов отложил документы.

— Савельев сообщил?

— Обвинение снято. Наблюдение остаётся.

— Ожидаемо.

— Временно прикрепляют к вашему взводу.

— Не к моему. Взвод пешей разведки подчиняется командиру взвода. Я отвечаю за задачи и использование наблюдателей.

— Значит, всё равно будете мешать мне делать глупости.

— По возможности.

Александра села на стул. Несколько секунд они молчали.

Громов первым отвёл взгляд.

— Когда нашли кальку, я не был уверен в вашей невиновности.

— Знаю.

— Не только публично. На самом деле.

— Тоже знаю.

— Документ находился в халате. Вы уже один раз скрыли сведения и нарушили приказ. Крылова могла помогать вам, не понимая. Версия была возможной.

Александра смотрела на его лицо. Он не просил прощения и не пытался украсить сомнение необходимостью. Просто говорил правду, потому что между ними уже существовало достаточно доверия, чтобы не заменять её красивыми словами.

— Командир, который верит без доказательств, может погубить больше людей, чем командир, который сомневается, — ответила она.

Громов поднял глаза.

— Вы действительно так думаете?

— Да.

— Но злились.

— Это не противоречит.

— У вас многое не противоречит.

— Я взрослая женщина.

— Вам двадцать пять.

— Телу.

Он замолчал.

Разговор подходил к вопросу, который Громов задавал уже несколько раз и всегда получал только часть ответа.

— Кем вы были до сторожки? — спросил он.

Александра посмотрела в окно. Во дворе связные тянули новый кабель, санитарка несла ведро, двое бойцов спорили возле разбитых саней. Мир 1941 года продолжал существовать независимо от её объяснений. Он не исчезал, если назвать правильную дату, и не становился понятнее, если рассказать о телефонах, автомобилях и тире.

— Я была старше тебя, — сказала она. — Намного старше Лидии. И жила в мире, где эта война давно закончилась.

— Вы уже говорили.

— Тогда ты решил, что это образ.

— А сейчас?

— Сейчас я говорю почти правду.

Громов долго смотрел на неё.

— Война закончилась нашей победой?

— Да.

— Когда?

Она могла назвать май сорок пятого. Сказать о Берлине, капитуляции и цене, которую они ещё не знали. Но точное знание будущего было оружием опаснее кальки. Александра пока не понимала, как одно слово изменит решения людей и сколько жизней спасёт или погубит.

— Не скоро, — ответила она. — И слишком дорого.

Громов не потребовал дату.

— У меня будет много вопросов.

— У Савельева тоже.

— Я спрашиваю не как Особый отдел.

— Поэтому отвечу, когда пойму, что имею право.

— Право на что?

Александра посмотрела на руки Лидии.

— Жить дальше вместо неё.

Громов хотел что-то сказать, но дверь открылась. Фельдшер вошёл с перевязочным материалом.

— Ветрова, чего сидишь?

— Разговариваю.

— Ему покой нужен.

— Он читает донесения.

— Донесения хотя бы не заставляют сердце биться быстрее.

Громов нахмурился.

— Товарищ фельдшер.

— Что? Пульс у тебя после её прихода чаще. Медицинский факт.

Александра поднялась.

— Зайду позже.

— Через два часа, — приказал фельдшер. — И не заставляй его ходить.

— Это он сам.

— Значит, не разрешай.

Громов посмотрел на неё.

— Уже получила командование.

— Над одним раненым.

— Опасное начало.

Через три дня капитан впервые вышел во двор с костылём. Хромал, раздражался и пытался убедить всех, что способен сопровождать разведывательную группу хотя бы до заставы. Фельдшер пригрозил привязать его к кровати ремнями, после чего Громов заявил, что подобные методы уже плохо действуют на людей рядом с Ветровой.

Александра к этому времени снова могла удерживать оружие. Повреждённую винтовку Лидии отправили оружейнику. Ложу обещали заменить, прицел восстановить было сложнее. Пока ей выдали другую снайперскую винтовку с ПЕМ. Оружие оказалось исправным, но чужим, без потёртости возле щеки и букв «Л. В.» на ремне.

Надю официально назначили наблюдательницей пары.

Распоряжение прочёл Громов возле карты. В комнате находились командир взвода, Колесов, Надя и Александра.

— Крылова продолжает подготовку, — сказал капитан. — Стрельба, определение дальности, передача донесений и работа под артиллерийским огнём. Ветрова отвечает за обучение на позиции.

— А дисциплина? — спросил Колесов.

— За дисциплину Ветровой отвечаем все вместе.

Надя опустила голову, скрывая улыбку.

— Большую группу вам пока никто не доверит, — продолжил Громов, обращаясь к Александре. — Ни отдельное подразделение, ни школу снайперов. Для этого нужны подтверждённый опыт, рекомендации и способность выполнять приказ дольше одного дня.

— Я и не прошу большую группу.

— Что просите?

Александра посмотрела на Надю.

— Сначала хочу подготовить одного человека так, чтобы он вернулся живым.

Девушка перестала улыбаться.

Громов кивнул.

— Разумно.

— Запишите дату, — сказал Колесов. — Ветрова сказала что-то разумное без спора.

— Не распространяйте, — ответила Александра. — Испортите репутацию.

Первый новый выход назначили на следующее утро. Не охота за известным снайпером и не прорыв к тайнику. Обычное наблюдение за дорогой, где несколько раз замечали движение немецких разведчиков. Именно из таких обычных задач и состояла война между редкими кульминациями.

Вечером Александра проверяла винтовку возле пустого класса. Надя ушла получать карты и таблицу условных наименований. Громов появился в дверях, опираясь на костыль.

— Фельдшер знает, что вы здесь?

— Нет.

— Тогда я должна донести.

— Савельев плохо влияет.

Он вошёл и прикрыл дверь.

— Перед выходом хотел сказать.

— Что?

Громов остановился близко. Без шинели и полевого снаряжения он выглядел уязвимее, чем возле лесопилки под огнём. Раненая нога заставляла переносить вес на другую сторону, но взгляд оставался прежним: спокойным, внимательным и не обещающим удобной лжи.

— Когда Дроздов направил на меня пистолет, вы могли стрелять по Келлеру.

Александра отложила ветошь.

— Могла.

— Тогда снайперская позиция осталась бы скрытой.

— Да.

— Вы выбрали меня.

— Вы находились ближе.

— Плохое объяснение.

— Другого пока нет.

Громов коснулся пальцами её подбородка. Медленно, оставляя время отступить.

Александра не отступила.

Поцелуй оказался коротким. Без признаний, обещаний и попытки забыть, что завтра один из них может не вернуться. Его губы были сухими, от одежды пахло дымом, бинтами и оружейным маслом. Александра ответила, ощущая одновременно тепло и неправильность происходящего.

Тело принадлежало Лидии.

Поцелуй получала она.

Желание было её или сохранилось в молодой плоти, которая слишком быстро отзывалась на близость человека, способного закрыть собой под огнём? Александра не