Тени над Невой - Янина Олеговна Корбут

потому что следственная машина по делу о похищении девушки завертелась, и нужно было ею руководить во избежание огласки. Он прислал Жеребцова, которому Лавр изложил свои соображения.

Накануне Лисицын ещё раз прочитал протокол допроса и примерно прикинул, как Мансурову удалось заполучить алиби. Пока Петрухин спал, тот выбрался в окно, расправился с возвращающимся Летаевым и преспокойно через окно вернулся в комнату. Теперь это становилось очевидно, но доказать ввиду отсутствия улик было практически невозможно.

Лавр был зол на Бескровного, ведь тот знал об Ирине, но ничего ему не сказал. Так Лисицын быстрее бы докопался до истинной причины убийства Летаева. Сегодня после премьеры он собирался серьёзно побеседовать с Бескровным, выяснить всё, что пока не до конца понимал.

Стараясь унять дрожь, Лавр поднимался по широкой лестнице, застеленной красной дорожкой. По обе стороны от неё стояли кадки с экзотическими пахучими растениями, теснили друг друга статуи древнегреческих богов.

Блистательная публика бурлила и оживлённо обменивалась ожиданиями от спектакля. Обзор ему перекрыла нафуфыренная барышня, державшая под руку кавалера в шитом золотом камзоле и лакированных туфлях. Кто-то стукнул его по плечу. Обернувшись, Лавр с удивлением узнал Заболоцкого. Тот выглядел непривычно нарядным без формы, но в белой рубашке и с зачёсанными назад волосами.

– Лисицын, моё почтение!

Лавр отметил, как он шарит глазами, и догадался, что Заболоцкий ищет Алвиану. Значит, он точно следил за девушкой и в курсе, что они общаются.

– Алвиана Фёдоровна осталась дома, бабушке нездоровится, – с напускной небрежностью заметил Лавр и увидел, как Заболоцкий помрачнел.

– Знаете что, Лисицын… Не советую втягивать Алвиану в ваши делишки. Не знаю, что вы задумали, но я видел, как вы общались в парке. И вообще, странно, что вы в одно время оказались в Петербурге.

– Ну вы же тоже тут оказались…

Холодно кивнув Заболоцкому, Лавр быстро отыскал глазами Дрога, общавшегося с двумя пожилыми дамами в вечерних нарядах. Те слушали его рассказ и заливисто, даже слегка вызывающе, похохатывали. Завидев Лавра, приятель с заметным облегчением покинул старушек и повёл его на седьмой ряд. Усаживаясь, Лавр заметил знакомое лицо.

– Алексахен? – удивился он, узнав сына купчихи. Рядом с ним сидел приятель, Обомленский-младший, а по другую сторону – красавица-дочь Обомленского, которую мечтала сосватать для Лавра матушка.

Сын Невы Леонтьевны встал и горячо затряс руку Лавру.

– А мы же тут вот, с друзьями! На оперу… Такое событие, еле достали билеты. И, кстати, спасибо вам. Ну за маму…

– Я делал то, что был должен. Пожертвовали деньги?

Уши Алексахена покраснели, и он пообещал, что всё сделает.

– Алвиане Фёдоровне передавайте привет. Я в Гатчину пока не вернусь. Плохие воспоминания.

По тому, как он скосил глаза на зарумянившуюся под взглядом Лавра Обомленскую, тот понял, что у Алексахена теперь новая любовь. Ну что же: живые о живых.

Усевшись поудобнее, Лавр продолжил осматриваться. Царь с дочерьми сидел в генерал-губернаторской ложе, возле которой несли охрану три жандарма, а Бескровный расположился в первом ряду партера.

Опера началась. Лавр, как заворожённый, следил за подвигом русского крестьянина Ивана Сусанина, отдавшего свою жизнь ради спасения царя и Отечества.

В первом антракте Дрога с жаром обсуждал прекрасную оркестровку, виртуозное исполнение арий и особенную проникновенность исполнителей.

– Интересно, почему на сцене польская шляхта всё время танцует, а русские статичны? – пошутил Лавр, поглядывая по сторонам. Волнение его не отпускало: всё казалось, вот-вот что-то случится.

– А знаешь ли ты, Лавруша, – хохотнул Дрога, поправляя изящный шейный платок, – что в стихе о страшном суде сказано: вы в гусли-свирели играли, скакали, плясали – всё ради дьявола. Пляски – это от лукавого.

Опера продолжилась, страсти на сцене всё более накалялись, но в зале по-прежнему было спокойно.

– В буфет? – предложил Дрога во втором антракте, разминая затёкшую шею. – Всё-таки эта Армавира Жемчужная прехорошенькая, а как поёт, а?

– Всё прекрасно, только очень уж долго опера идёт.

Лавр на самом деле устал волноваться, но так как первые два акта прошли без эксцессов, он немного расслабился.

Публика покидала зал, направляясь в буфет, а Бескровный с графом Кукоцким-младшим о чём-то оживлённо общались у оркестровой ямы. К этому времени Жеребцов, очевидно, был отправлен за шампанским.

Боковым зрением Лавр заметил, как к Бескровному и Кукоцкому по проходу между рядами быстро приближался высокий мужчина в очках. Выглядел он вполне благопристойно, так что Лавр почти повернулся, чтобы идти в буфет за кофием. Между тем что-то в облике этого мужчины показалось смутно знакомым. На расстоянии трёх шагов тот вдруг остановился, отбросил театральную программу, и Лавр увидел в его руке браунинг.

– Пожар! Горим! – закричал Лавр, пытаясь привлечь внимание Бескровного.

Мужчина в очках вздрогнул, повернулся в сторону Лисицына, и тот всё понял. Это был переодетый Владимир Мансуров.

Павел Иннокентьевич тоже всё понял, схватил Кукоцкого за руку, толкнул в сторону кулис.

– Мансуров, остановитесь! – Лавр кинулся в сторону революционера, но не успел. Тот уже нажал на курок – грянул оглушительный выстрел. Бескровный закричал, инстинктивно пытаясь заслониться. Лавр увидел, что у него пробита рука. Истошно завизжали барышни позади Лавра.

Мансуров трясущейся рукой целился Бескровному в сердце, Лавр бежал, как в замедленной съёмке, крики и визги теперь неслись со всех сторон. Люди, толкаясь, пробирались между рядами к выходу. Опомнившись от неожиданности и шока, в сторону стрелявшего ломанулись жандармы.

Второй выстрел ударил Бескровного в орденский крест, а во время третьего Лавр уже наскочил на Мансурова сзади, сбивая его с ног. Они оба повалились на пол, но пуля всё-таки попала старику в бок. Павел Иннокентьевич, широко открыв рот, попятился и грузно осел на пол. Кукоцкий, бросившись к Бескровному, не успел его подхватить, испуганно присел и заорал: «Быстрее, врача!»

По серому летнему мундиру Бескровного стремительно расплывалось кровавое пятно.

– Люди, что же это делается-то!!! – заголосил со сцены маэстро во фраке и белых перчатках.

Лавр держал Мансурова, отмечая, что тот даже не вырывается. Юная Обомленская, вернувшись из буфета, истерично завизжала, закрыв лицо руками, и удачно лишилась чувств прямо на руки спешившего к Лавру Дрога.

Когда жандармы скрутили Мансурова, Лавр кинулся к Бескровному. Тот неподвижно лежал на полу, неуклюже подвернув под себя раненую руку. Тёмно-багровая лужа медленно растекалась по полу из-под его тела.

– Павел Иннокентьевич, всё будет хорошо!

– А, Лавруша… Всё кончено, да? Ну да и Бог с ним. Счастлив умереть за Россию!

* * *

Лавр сидел, словно контуженный. При падении он ударился головой о деревянное кресло и сейчас пытался прийти в себя. Зрители, толкаясь, всё спешили к выходу. Он попытался встать, но мир вокруг начал расплываться, и паркетное покрытие ушло из-под ног.

Падение в пустоту было мгновенным. Бескрайняя чернота