Изола - Аллегра Гудман

Даже когда Огюст поджег фитиль на аркебузе, это диковинное создание, как и его сородичи, продолжило бесстрашно нас созерцать. Взгляды у птиц были вдумчивые, рассудительные, но они совершенно не догадывались, для чего мы явились. У них были крылья, но никто не попытался спастись.

– Я готов, – тихо сообщил мой спутник.

Он выстрелил. Я подскочила. Громко захлопали крылья, и поднялся такой гомон, что у меня в ушах зазвенело. Птицы заголосили, заметались, заслоняя солнце. Огюст, не обращая внимания на весь этот хаос, поднял две тушки. Я же в ужасе отбежала в сторонку, позабыв о своем задании. Сердце у меня в груди колотилось громко-громко. Вспомнив о корзине Дамьен, которую я выронила от страха, я покраснела, подхватила ее с земли и поспешила за Огюстом.

– Прости, не стоило тебя сюда приводить, – сказал он.

– Сама виновата, – ответила я, тяжело дыша. Ноги у меня подкашивались, но вовсе не потому, что путались в юбках, а от стыда. Это же надо, думала я, так перепугаться стаи птиц!

Когда мы вернулись к Дамьен, я тяжело опустилась на свой сундук.

– Ты что, заболела? – испугалась няня.

– Я не смогла собрать яйца, – призналась я.

– Видишь! Эта работа не для тебя, – уверенно заявила Дамьен. – Больше ты туда не пойдешь.

– Нет, надо попробовать еще раз.

– Зачем? – удивилась старушка.

– Иначе вечно буду бояться.

На следующий день я вернулась на побережье с Огюстом, и в этот раз уже не заглядывала птицам в глаза. Когда они впивались в меня своими жуткими взглядами, я отворачивалась, а как только грянул выстрел, сразу же поспешила к гнездам, и даже когда стая с криком взвилась над землей, я не подняла головы, а продолжила искать яйца.

Огюст вернулся с несколькими тушками, а я – с тремя крапчатыми яйцами.

– В этот раз ты не испугалась, – похвалил меня Огюст.

– Мне по-прежнему страшно смотреть им в глаза, – призналась я.

– И почему же?

– Они так похожи на человеческие.

– Ерунда, это же просто птицы.

– Но они, как и мы, живут в обществе. Воспитывают молодняк, устраивают дуэли, охотятся.

– Именно, – подтвердил Огюст. – А раз и они охотятся, мы тоже должны.

Я понимала, что мы и впрямь должны охотиться, чтобы добывать пропитание. Это правильно и справедливо. И старалась брать пример с белых птиц и жить как они: бесстрашно. Но они часто мне снились. В этих снах пернатые выстраивались перед нами, точно безмолвные мученики, готовые к смерти, и в их голубых глазах читался укор. Я сравнивала их с нами, но в чем‐то они нас превосходили: были гораздо храбрее, да и не мерзли так сильно, как мы, под своими плотными перышками. И колония у них не шла ни в какое сравнение с нашим маленьким лагерем, а еще они были куда богаче нас и по осени могли не бояться голода, ведь вылавливали рыбу в два счета, не то что мы со своими удочками.

Понаблюдав за птичьей охотой, мы сделали вывод, что рыбы в море много, но поймать ее с берега оказалось нелегко. Как‐то утром Огюст отмотал немного бечевки, насадил на крючок кусочки потрохов, оставшиеся после разделки птицы, и забросил удочку с одной из прибрежных скал. Он терпеливо ждал клева, но вернулся ни с чем, раздосадованный, промокший и замерзший.

А на следующее утро взобрался с удочкой на другую скалу, возвышавшуюся над самой водой. Она была куда круче и опаснее, да и волны били в нее нещадно, но Огюст решил, что здесь нам может улыбнуться удача. И действительно, вскоре после того, как он забросил удочку, на нее клюнула большая серебристая рыба.

– Поймал! – радостно крикнул он.

Няня почистила и пожарила рыбу – ее белая плоть оказалась удивительно вкусной. Дамьен даже заявила, что она куда вкуснее щуки, которую готовят у нас дома. Мы наелись досыта, а остатки высушили и засолили.

Огюст предположил, что это и есть та самая треска, о которой рассказывало корабельное начальство, и еще не раз ходил на скалу ее ловить. Но птиц можно было подстрелить гораздо быстрее, к тому же мы боялись, что с приходом холодов стая улетит, и потому решили запасти как можно больше мяса. Дамьен чистила тушки, принесенные Огюстом, потом он их засаливал, а я тоже не сидела без дела. Не спросив разрешения, я приноровилась раскладывать мясо в пустые деревянные ящички из-под галет. Теперь мы работали все вместе.

Мы запасали мясо, рыбу и даже водоросли. Сперва Дамьен раскладывала морскую траву на солнце, чтобы подсушить, а потом я перекладывала хрупкие зеленые стебли в пустые бумажные конвертики из-под семян. Впоследствии стебли сильно крошились, но нас это не смущало: главное, что они обладали приятным солоноватым вкусом.

Пока я наполняла конверты и ящички, во мне расцветала радость – такая, какой я прежде никогда не чувствовала. Она не имела ничего общего с любовью, уютом, красотой или властью. Ее источником было осознание, что я наконец приношу пользу.

Огюст наблюдал за мной и тоже замечал эту перемену. Даже Дамьен не скупилась на похвалу.

– Как у тебя здорово получается! – радовалась она.

Успехи дня мы отмечали неразбавленным вином. На закате разжигали костер, грели над ним руки и благодарили Бога за то, что помог запасти столько пищи.

В один из таких вечеров Дамьен вдруг сказала:

– Вот бы сейчас еще музыкой насладиться.

– Да, давненько мы ее не слушали, – согласился Огюст.

– Вот-вот, мы слышим только птичьи крики, – посетовала няня. – А когда похолодает, останется один лишь шум волн.

Она посмотрела на юношу с такой печалью, что он не выдержал и достал свою цистру. Положив инструмент на камень, он открыл футляр с моим верджинелом и осторожно поставил его на два сдвинутых бревна.

– Ну что же, сыграем первый концерт на этом острове! – объявил он.

Знали бы вы, каким ужасным он получился! Огюст даже не смог толком настроить цистру, потому что колки разбухли и погнулись. А когда я попыталась наиграть на клавишах верджинела хоть что‐нибудь, ответом мне была тишина. Теперь они нажимались беззвучно – должно быть, влага проникла внутрь и испортила механизм.

– Какая беда! – распереживалась Дамьен. – Я-то думала, ничего с инструментами не случится.

– Их погубили жара и морской воздух, – пожал плечами Огюст.

– А снаружи‐то ни царапинки, – справедливо заметила няня. Цистра и верджинел с виду были как новенькие, но замолкли навсегда. И снова опекун решил преподать нам жестокий урок: цистра, которую невозможно настроить, верджинел, прогнивший изнутри, хоть и хранился в чехле, подбитом атласом, – все это напоминало о злом проклятии Роберваля.

Я закрыла крышку футляра. Глаза