Изола - Аллегра Гудман

круглых и аккуратненьких. Неподалеку мы высадили латук и красную фасоль. Дамьен больше не ворчала и не называла мою затею глупой, а только показывала, как присыпать семена землей и сбрызгивать водой.

Потом я собственными руками набрала котелок из лужи с дождевой водой, подвязала рукава ленточками, чтобы не мешались, и стала поливать свой маленький садик.

По утрам я теперь первым делом бежала проверять, не проклюнулись ли семена. Потом сразу мчалась за водой для полива и тщательно увлажняла грядки. За день я так уставала, что вечером особенно приятно было улечься на твердую землю. Я ни капли не сомневалась, что мои труды будут вознаграждены, и Огюст тоже горячо меня поддерживал, видя мое усердие. Грядки никогда не пересыхали: я поливала их дважды, а иногда и трижды в день.

– Зерна уже проросли, и стебельки вот-вот пробьются сквозь землю и потянутся к солнцу, – уверял Огюст.

Это и впрямь случилось – и куда раньше, чем мы думали.

– Гляди! Гляди! – ликовала я, любуясь маленькими зелеными ростками. Огюст обнял меня и подхватил на руки. Я обхватила его за шею, а он вдруг закружил меня, да так быстро, что подол моего платья вздыбился, точно парус.

Дамьен же, посмотрев на ростки, не проронила ни слова.

– Вырастут с Божьей помощью, – сказала я ей.

– С Божьей помощью все возможно.

А через несколько долгих летних дней ростки пшеницы вытянулись и стали похожи на зеленые иголочки. Над землей показались бледно-зеленые, крохотные, меньше ногтя на мизинце, листочки латука. Красная фасоль тоже распустила листья, испещренные сетью прожилок: они жадно тянулись к солнышку, а листики редиса покачивались на тоненьких, будто ниточки, алых ножках. Мои растения жадно пили влагу и росли час от часу все выше.

– Иди сюда! – крикнула я Огюсту. – Смотри, фасоль всего за день выбросила листочки. Еще утром их не было!

– Никогда не видывал, чтобы сад рос так быстро! – изумился Огюст.

Латук набирал рост и силу, а я с трепетом пересчитывала каждый листочек и представляла, как корнеплоды уходят под землю все глубже. Каждая грядка поражала своей красотой. Фасоль нежилась в жарких лучах солнца и так проворно пускала усики, что, казалось, совсем скоро они до самого неба дотянутся.

Значит, вот что такое труд, думала я. Вот каково это – наполнять этот мир новой жизнью. Преклонив колени с Огюстом и Дамьен в тот день, я от всего сердца молилась о своем саде.

По вечерам мы с возлюбленным гуляли среди грядок и любовались ими.

– Ну вот я и стала фермершей, – похвасталась я как‐то Дамьен.

И все же няня была права: здешний слой плодородной почвы был слишком тонким. И сколь тщательно я ни поливала сад, сколь истово ни молилась, в июльский зной стебли поникли. Не прошло и трех недель с того дня, как проклюнулись семена, а юные побеги уже начали вянуть.

Я сбрызгивала листья прохладной водой. Поливала грядки как можно чаще, но солнце, еще недавно такое щедрое на нежные поцелуи, теперь нещадно жгло мою зелень.

У меня и у самой обгорели руки и лицо, а Дамьен начала жаловаться, что я сильно похудела, вот только мне было все равно. Меня заботила лишь судьба моего сада. Что же делать? – думала я. Как спасти мое детище?

Сад увядал так же стремительно, как и вырос. Первыми погибли побеги фасоли, ее усики пожухли и съежились. Потом увял и латук: так высох, что его листья сморщились, будто бумага. Последними сдались редис и свекла, и ветер разметал сухие клочки их листьев.

Увидев эту картину, я упала на колени и зарыдала.

– Я же тебя предупреждала. А ты меня не слушала, – проворчала Дамьен.

– И что, теперь ты довольна? – спросила я сквозь слезы. – Упиваешься своей правотой?

– Довольна? Как тебе такое в голову пришло? – Дамьен и сама уже едва сдерживала слезы, но, по своему обыкновению, начала меня отчитывать: она всегда так делала, если сильно расстраивалась. – Я боялась такого исхода!

Огюст опустился на колени, чтобы проверить, уцелело ли хоть что‐нибудь, а потом нежно взял меня за руки, но даже он не мог меня утешить. Мои труды, забота, молитвы – все обернулось прахом.

– Лучше бы я вообще ничего не сажала, – в сердцах бросила я.

– Мы ведь понимали, что шансы невелики, – тихо сказал Огюст. – Но решили попробовать.

Я тут же вырвала руки из его пальцев: меня не на шутку разозлили эти взвешенные рассуждения. Мой сад только‐только расцвел. Зачем Господь отнял его у меня?

– Это самый настоящий обман!

– Кто же тебя обманул? – строго спросила Дамьен.

В тот вечер мы не разговаривали. Молча поели мясо с галетами, а потом Дамьен закуталась в пыльный плащ и легла спать под парусиновым навесом.

Мы же с Огюстом сели на мой сундук.

– Моя душа черна, – прошептала я. – А сердце иссохло, как семена, погибшие в земле.

– Это неправда, – возразил Огюст.

– Я слишком самолюбивая, злая и нетерпеливая, – продолжала я, а потом вдруг решила сознаться в самом страшном: – И я не верю, что Господь слышит наши молитвы.

Огюст ненадолго замолчал.

– Видишь, какая я.

– Не хуже меня, – признался он наконец.

Я удивленно повернулась к нему:

– Ты же говорил, что веришь в Провидение.

– …Но не всегда его понимаю.

– В этом‐то и состоит моя беда, – задумчиво проговорила я, на миг испугавшись своих еретических мыслей. – Я не могу поверить в то, чего не понимаю.

Я говорила запальчиво, но Огюст меня не оттолкнул и отчитывать тоже не стал, а нежно поцеловал в ухо.

– Тогда верь тому, что слышишь. Тому, что видишь, чувствуешь кожей и ощущаешь на вкус, – посоветовал он и поцеловал меня в губы.

– Вот это я понимаю – аргумент! – ответила, я то ли смеясь, то ли плача.

Огюст же оставался непоколебимо серьезным.

– Мы неудачники и в то же время счастливейшие люди. Мы избежали гибели и теперь продолжаем путь вместе.

– В этом бесплодном краю.

– Он не бесплодный, пусть мы и не смогли вырастить тут сад.

Взошла луна. Рядом с Огюстом мне вдруг стало тепло и спокойно. На борту корабля у нас было так мало времени для свиданий, что мы толком и не успели узнать друг друга. А теперь я взглянула на Огюста по-новому и увидела перед собой человека, который встречает разочарование со всей отвагой.

Но горечь не оставляла меня.

– Нам придется тяжело.

– Возможно.

Ночи по-прежнему были теплыми, а в воздухе, как и раньше, угадывалась сладость, но во мне что‐то переменилось. Решимость оставила меня.

– Я не представляла, что так будет.

– Жалеешь? – спросил Огюст.

– О наших встречах – нисколечки.

– А о том, что приходится жить здесь?

– Да.

– Жалеешь, что