Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале - Штефан Людвиг

Я потерял мужество. Но Марвин (который, как всегда, передает тебе сердечный привет) вернул мне ЕЕ – и с нею вновь вселил в меня волю вырваться из тех сетей, в которые я – позволь мне подчеркнуть это еще раз, Лупита – попал не по своей вине.

Жизнь есть борьба, Лупита. Человек ДОЛЖЕН бороться. Но не за себя, а за тех, кто ему дорог, – только тогда эта борьба во имя добра.

Пишет тебе с новыми силами

твой папа Норберт

P. S. Я, по крайней мере, постараюсь – ибо не знаю, выиграю ли эту битву.

P. P. S. Ты бы только видела эти куриные паштетные пирожки, которые я только что достал из холодильника! Ах, Лупита! Ах, Лупита, КАКАЯ РАДОСТЬ ДЛЯ ГЛАЗ!

«Да, так», – подумал Хайнлайн, пристально всматриваясь в противни, что покоились на рабочей столешнице. Это с полным правом можно было назвать настоящим кулинарным чудом. Смесь измельченных тыквенных семечек, тертого миндаля, морской соли и алой остроты красного перца, в которой он бережно обвалял мясное тесто, искрилась всеми мыслимыми оттенками, словно на поверхности этих крошечных шариков рассыпался звездный прах, затерялись драгоценные камни и хрупкие алмазные кристаллы.

И казалось, что вся эта пряная россыпь хранила в себе тайну, оживлявшую ее изнутри, подобно тому, как древние алхимики верили в магическую силу своих порошков, скрывавших под сыпучей коркой все домостроительство космоса древнего демиурга.

В былые времена Хайнлайн без раздумий приготовил бы как минимум с полдюжины противней этих изысканных яств, но на сей раз их оказалось всего два. И все же оставался вопрос, будет ли все продано: теперь, казалось, даже самые безотказные покупатели, словно устроившие против него заговор, обходили его лавку стороной. Но сдаваться явно не входило в его планы – не теперь, не сейчас. «Борьба, – писал он своей подопечной из Сомали, – продолжается».

Хайнлайн не впервые оказывался на грани капитуляции, и, как это уже не раз бывало, тревога за Марвина каждый раз возвращала ему силы. Теперь же именно мальчик стал для него тем живым примером стойкости, что заставил Норберта пересмотреть свои сомнения.

Как всегда, прежде чем выставить результаты своего труда в стеклянной витрине, он предложил Марвину попробовать первый кусочек – своего рода ритуал, утверждавший доверие к мальчику и к собственному мастерству. Не было никаких оснований сомневаться в его суждениях – ни в отношении мясных пралине (с его сдержанным, но выразительным «г-гуд»), ни относительно содержимого ящиков. Мальчик обладал поистине исключительной наблюдательностью, и если он утверждал, что деньги подлинные, Хайнлайн не колебался ни мгновения – даже если и не мог найти этому вразумительного объяснения. Ведь не подлежало сомнению, что еще совсем недавно эти деньги были фальшивыми.

Марвин наскоро починил надломанную крышку, и тогда Хайнлайн, не без внутреннего содрогания, отнес ящик обратно в подвал, где, заново осмотрев содержимое, с удивлением убедился, что зрением, несмотря на утраченные вкусовые чувства, он все еще обладает в полной мере, и это дарило ему утешение, что хотя бы этот орган уцелел среди многочисленных потерь.

Следы ржавчины, которые он заметил у порога холодильной камеры, действительно были свежими. И насчет измененного угла дверной задвижки Хайнлайн не ошибался. Он все верно заметил, но сделал из этого неверные выводы.

Никаких ночных выходов, по всей вероятности, не было – ни у Никласа Роттмана, ни у его матери. Бедняга господин Пайзель также оставался на своем месте, как и отец Хайнлайна, Адам Морлок и (не напоследок) собака. Никто из них не покидал холодильную камеру.

Кто-то вошел туда. Не призрак, а Марвин.

Юноша не раз поражал Хайнлайна своими неожиданными способностями, и потому тот лишь слегка удивился, когда Марвин без особого труда запустил планшет Адама Морлока. То, что он сумел подобрать код, Хайнлайн объяснял себе исключительно некоей сверхъестественной способностью, но все оказалось куда прозаичнее – в соответствии со своей натурой парень следовал логике и действовал строго рационально.

Он ухаживал за Хайнлайном, охваченным лихорадкой, и не оставлял без внимания лавку, в которой находил свой скромный приют. По вечерам терпеливо ждал, пока минутная стрелка старинных часов, висящих над стойкой закусочной, достигнет своей строгой отметины, – и тогда с точностью, достойной хронометра, опускал тяжелые железные решетки витрин, будто запирая этот лубочный мир на ночь. После этого садился на обветшавшую скамью и неспешно пил свой яблочный сок, глядя на улицу с видом человека, который знает цену каждому мгновению.

Когда торговый зал и кухня сияли безукоризненной чистотой, он, как всегда, брал в руки планшет. И тут его взгляд упал на сканер отпечатка пальца. Тогда, не колеблясь, он взял один из японских ножей Хайнлайна – лезвие тонкое, изящное, почти поэтичное в своей смертоносной красоте – и спустился в подвал. Там, в полумраке, он выполнил и эту задачу, как и все прочие, которые ставила перед ним судьба.

Глава 57

Все это Хайнлайн был вынужден воссоздавать в своем воображении, собирать по осколкам, словно мозаику, ибо Марвин по своей натуре был не особо словоохотлив. Тот факт, что он, с присущей ему педантичной аккуратностью, уложил палец Морлока в морозильную камеру сразу после разблокировки, лишь подтверждал его врожденное чувство порядка. Это было почти логично. Следом парень установил код – но вот почему он ввел номерной знак «Мерседеса» Морлока, оставалось лишь догадываться. На немой вопрос Хайнлайна последовала его обескураживающая реплика:

– А… а почему бы и нет?

«Палец, значит, не был посланием, – размышлял Хайнлайн, перенося пустые противни обратно на кухню, – а в каком-то смысле даже являлся доброй вестью». Обстановка слегка разрядилась, но, конечно, поводов для спокойствия еще не было.

– П-почему бы и нет?

Убийство Кеферберга, разумеется, всколыхнуло всю округу; шокирующее кровавое побоище, обрушившееся на безвинного обывателя, уже несколько дней не сходило со страниц желтой прессы. Очевидно, полиция не спешила делиться с журналистами подробностями, так что статьи ограничивались дикими спекуляциями о клановой преступности, международных бандах и подпольных сделках («ВЕЛ ЛИ ИОГАНН К. ДВОЙНУЮ ИГРУ?»).

Хайнлайн бережно опустил противни в раковину и медленно открыл кран. Вода, струясь, запела своим вечным горловым напевом, и в этом звуке было что-то древнее и успокаивающее, словно сама природа приходила в движение. Сквозь качающуюся дверь он взглянул на витрину в дальнем конце опустевшего торгового зала – за стеклом простирался другой мир, полный угроз и возможных опасностей.

Кто бы ни стоял за убийством Кеферберга, они могли