Я тебя найду - Харлан Кобен

в тени высаженных пальм до знака с яркими стрелками. Все они указывают в разные стороны. «Бассейн» – написано на одной. «Кафе» – сообщает другая. Третья, ведущая влево, именуется «Променад». Мы идем влево, Ники Фишер молчит, но я чувствую его взгляд. Только когда мы выходим на открытую местность, я понимаю, что он ждал моей реакции. Ведь перед нами слева направо простирается гигантская дощатая набережная, явно не старая, а специально состаренная. Еще одна постройка в стиле Диснея… Выглядит красиво, но ощущается как эпизод из «Сумеречной зоны» пятидесятых годов. Здесь есть аттракционы, автоматы для видеоигр, автоматы с газировкой, ларьки с недорогими лакомствами и карусель – причем все аттракционы работают, но никто не катается, отчего ощущение ирреальности только усиливается. Сахарной ватой торгует какой-то мужик в галстуке-бабочке и с завитыми усами, другой разгуливает в костюме Мистера Арахиса из рекламы «Плантерс». На стенде я вижу приглашение поиграть в скибол, пинбол и мини-гольф.

– Набережная, – говорит Ники Фишер, – да еще какая! Мы хотели построить здесь свой пляж Ревир-Бич, но также вдохновлялись Кони-Айлендом, Атлантик-Сити и даже Венис-Бич в Калифорнии! Как видишь, среди аттракционов есть «американские горки» и колесо обозрения, только сидушки там помягче, нежели раньше, они идеальны для наших дряхлых костей. – Ники Фишер дружески хлопает меня по руке и улыбается: – Не правда ли, это фантастика? Ты словно круглый год в отпуске, и в конце концов – почему бы и нет? Разве мы не заслужили?

Ясно, он поглядывает на меня так, чтобы я со всем соглашался. Я пытаюсь кивнуть, но получается не слишком-то восторженно.

– О, а теперь позволь показать тебе главную жемчужину, Дэвид. Вон там. Как бы мне хотелось привести сюда твоего старика и посмотреть на его реакцию… Знаю, знаю. Мы всю жизнь враждовали, Ленни и я, но разве это ему бы не понравилось?

Ники Фишер указывает на белую будку с вывеской «Неаполитанская пиццерия». За прилавком – трое мужчин в белых фартуках, а перед ними – табличка с надписью «Настоящая итальянская кухня» и какой-то напиток под названием «Коутс Тоник, С. В.». Я вопросительно смотрю на Ники, и тот восклицает:

– Да это же копия старой пиццерии из Ривер-Бич, которая позже стала называться «Пиццерия Сэла»! Ты только представь, так она и выглядела в тысяча девятьсот сороковом году. Присаживайся, я заказал нам парочку. Ты ведь любишь пиццу? – Тут Ники Фишер подмигивает мне, и от этого становится невообразимо жутко. – Если ты скажешь, что не любишь пиццу Сэла, я прикажу Джоуи всадить тебе пулю в мозг, чтобы ты не мучился за ужином! – И он хохочет над собственной шуткой, хлопая меня по спине.

Вскоре один из поваров приносит нам, сидящим под пляжным зонтом и двумя холодными вентиляторами, две маленькие пиццы. И уходит, оставляя нас одних.

– Как там твой старик? – спрашивает меня Ники Фишер.

– Он умирает.

– Да, мне сообщили. Сожалею.

– Мистер Фишер, зачем я здесь?

– Прошу, зови меня просто Ники. Дядей Ники!

Я не откликаюсь; ну уж дудки: не стану я звать его «дядя Ники»!

– Ты здесь для того, – продолжает он, – чтобы мы побеседовали немного.

Речь Ники Фишера будто списана с киношных гангстеров. Я успел повидать много крутых парней, и никто из них не общался так, как Ники. Один наемный убийца, отбывающий пожизненное в Бриггсе, рассказывал мне, что с возросшей популярностью фильмов про гангстеров настоящие мафиози стали подражать киношным. Бывает, жизнь подстраивается под искусство…

– Я вас слушаю.

Тогда он наклоняется вперед и смотрит на меня снизу вверх. Наконец-то время для серьезного разговора. Становится тихо, даже музыка на фоне умолкает.

– Мы с твоим отцом никогда не ладили.

– Он работал в полиции, – отвечаю я, – а вы держали преступный синдикат.

– «Преступный синдикат», – с легким смешком повторяет Ники. – Красивые слова. Твой отец ведь тоже не был белой овечкой. И ты это знаешь, не правда ли?

Я предпочитаю не отвечать. Он смотрит на меня еще какое-то время, из-за чего даже в этом тропическом аду мне становится прохладно.

– Ты любишь своего старика?

– Очень.

– Он был хорошим отцом?

– Лучшим в мире, – признаюсь я и тут же спрашиваю: – При всем уважении, э-э… Ники, почему я все-таки здесь?

– Потому что и у меня есть сыновья. – Теперь он слегка огрызается. – Припоминаешь? Трое чудесных мальчиков.

Припоминаю и… Ага, теперь я почти уверен, что разговор будет не из легких.

– Вернее, у меня было трое чудесных мальчиков. Ты помнишь, что стало с моим Майки?

И это я помню: Майки Фишер умер в тюрьме еще лет двадцать назад. Там, куда его засунул мой отец. Убедившись, что я не отвожу взгляда, Ники Фишер добавляет:

– Это дело начинает проясняться для тебя, сынок?

Как ни странно, боюсь, что в самом деле начинает.

– Мой отец отправил вашего сына в тюрьму. Вот и вы отплатили ему той же монетой…

– Близко, – говорит он, и я жду продолжения. – Как я уже сказал, твой отец был не очень-то справедлив. Он и его напарник Маккензи арестовали Майки за убийство Лаки Крейвера. Майки должен был просто помучить Лаки, но, увы, моего мальчика частенько заносило… Ты был знаком с Лаки?

– Нет.

– Нельзя прожить жизнь счастливо с таким-то именем[4], что и стало очевидно под самый ее конец… Но как бы там ни было, твой старик пришел и взял Майки под стражу. Не мне тебе рассказывать. Но беда в том, что твой старик с Маккензи не смогли доказать, что именно он убил Лаки. В смысле, все и так знали, что это сделал Майки. Но одно дело – знать, а другое – доказать в суде, я прав?

Я не отвечаю.

– Твой отец носом пропахал это дело, без сомнения. Отыскал ряд ключевых свидетелей, привел бывшую Лаки для дачи показаний. Но, видишь ли, копы обязаны следовать правилам. А вот я – нет. Вот почему я послал своих приятелей, чтобы те кое-что объяснили свидетелям. Твой старый приятель Скунс им очень понравился, и внезапно у всех свидетелей слегка отшибло память. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Да, понимаю.

– Бывшая Лаки оказалась немножко упрямее, но и с ней мы в итоге договорились. А кроме того, в полицейском шкафчике хранились улики: «ангельская пыль», отбойный молоток… И вот они испарились куда-то – пуф-ф-ф! Из-за этого твоему старику нелегко было вести это дело. Он, должно быть, очень переживал.

Я сижу не двигаясь и едва дышу.

– И вот тогда твой отец и Маккензи перешли черту, внезапно придумав новые доказательства! Не стану останавливаться на том, как им это