Я тебя найду - Харлан Кобен

Между нами повисает такая мертвая тишина, будто весь променад разом вымер. Ники Фишер продолжает тихим голосом, но тот взрезает влажный воздух подобно косе жнеца:

– Я стою перед нелегким выбором. Либо я возвращаю тебя в тюрьму – ведь пожизненный срок, по моему мнению, равен смерти, – либо я тебя убиваю, а мои ребята бросают твое тело аллигаторам.

И он принимается вытирать руки о салфетку с таким видом, словно уже все решил.

– Вы ошибаетесь, – бросаю я.

– И в чем же?

– В том, что сделанное моим отцом не равно тому, что совершили вы.

– Почему не равно?

– Майки… – я рискую назвать это имя еще раз, – совершил преступление, вы сами сказали.

– О, и сейчас ты скажешь, что сам, в отличие от него, невиновен? – усмехается Ники Фишер и жестом подзывает к нам своих громил.

Глядя, как те приближаются, я размышляю, стоит ли продолжать беседу. Здесь полно пенсионеров, и если я побегу, может, громилы просто не рискнут в меня стрелять? И все же убежать мне вряд ли удастся, но можно попробовать другой вариант.

Поэтому я смотрю прямо в эти бездушные льдисто-голубые глаза и говорю:

– Я не просто невиновен… Мой сын жив.

А затем я рассказываю ему все. Буквально все, что знаю. Я сыплю доводами, перечисляю их с таким пылом, такой напористостью, что и сам изумляюсь. Ники Фишер уже скомандовал громилам «по местам», а я все продолжаю говорить, – он молча слушает, не выказывая эмоций.

Едва я заканчиваю, как Ники Фишер берет еще салфетку. Не торопясь разглядывает ее, складывает пополам, затем вчетверо и аккуратно кладет обратно на стол.

– Не история, а бред сумасшедшего, – резюмирует он.

– Я говорю правду.

– Твоя правда не вернет мне сына, ты ведь понимаешь.

– Тут я бессилен.

– И верно, тут ты бессилен, – качает он головой. – А ты ведь в самом деле веришь в то, что говоришь.

Я не знаю, вопрос это или утверждение, но на всякий случай отвечаю:

– Да.

– А я вот не верю. – Уголок его рта слабо дергается. – От твоей истории несет дерьмом.

У меня екает сердце, но тут Ники Фишер усаживается ровнее, моргает, трет в ладонях лицо. Он переводит взгляд на узкую крохотную лагуну, которую здесь жалостливо зовут океаном.

И говорит:

– Но нутром я все-таки чуял: тут что-то не сходится.

– Например?

– Например, действия Филиппа Маккензи.

– И что же вы думаете?

– Он помог тебе сбежать из тюрьмы, я точно это знаю. Вот я и пытаюсь понять: зачем он на это пошел? Уж не ради спокойствия твоего старика. И почему именно сейчас? Впрочем, в голову лезут и другие странности. – Он забарабанил пальцами по столу. – Сразу после побега ты не ушел в подполье, не попытался начать новую жизнь, нет. Ты, как безмозглый психопат, первым делом побежал к нашей подставной свидетельнице, но зачем? А повидавшись с ней, ты вконец теряешь мозги, – кстати, как у тебя со склонностями к суициду, ты бы проверился, – и затеваешь драку с моими ребятами в Ревире. Со Скунсом, черт тебя дери!

Пусть продолжает, я не стану перебивать.

– Вот же загвоздка, Дэвид: если ты говоришь правду, то я помог посадить тебя за то, чего ты не совершал. Не то чтобы я мнил себя выше этого – поверь, нам уже приходилось уламывать людей взять вину на себя, однако… Не до такой же степени. Потерять ребенка – уже кошмар. Но ошибочно сесть в тюрьму за его убийство?.. Даже не знаю. Мне это претит. Я-то думал, что уравновешиваю чаши весов, ради справедливости для себя и для моего Майки, да и для всего мира, наверное. Ты же понимаешь, о чем я? – Он замирает в ожидании ответа, поэтому я медленно киваю. – Я был уверен, что ты убил сына. Но если ты этого не делал и есть шанс, что твой мальчик все еще жив…

Ники Фишер, качая головой, вновь встает и глядит на лагуну-океан. По его до сих пор влажным глазам я понимаю, что он думает о Майки.

– Ты можешь идти, – произносит он. – Мои парни доставят тебя туда, куда скажешь.

На меня он и не смотрит, а я не рискну его перебивать.

– Я уже стар. Я совершил в жизни немало ошибок и перед смертью, верно, позволю себе еще парочку. Не мое дело заискивать перед парнем на облаке – для этого уже слишком поздно. Разве что… Это место, оно для меня не просто дань ностальгии. Иногда я думаю, что именно здесь я смогу стать кем-то новым. Понимаешь?

Нет, не совсем.

– Я был бы рад привезти сюда твоего старика, если он вдруг поправится. Пусть приедет сюда как гость, мы с ним сядем и отведаем пиццы. Думаю, и ему бы этого хотелось, ты со мной согласен?

Я никак не согласен, но, опять же, не спешу это объявлять.

А затем Ники Фишер покидает меня.

Глава 29

– Я взял на себя смелость положиться на вкусы повара, – сказал Хейден. – Уверяю, таких тапас ты еще не пробовала.

Рейчел согласилась, стараясь казаться Хейдену не слишком рассеянной. Оставив телефон на виброрежиме, в мыслях она умоляла, чтобы тот зазвонил, ведь Дэвид не проявлялся уже слишком долго. Страх, что его схватили – или того хуже, – камнем лежал на сердце. Но, переборов его, Рейчел все-таки взглянула в зеленые глаза Хейдена, одетого, как и подобает настоящему богатенькому бездельнику. Его наряд состоял из брюк цвета хаки и синего блейзера с каким-то гербом на груди. Поредевшие волосы Хейдена прилипли к черепу, однако он был по-прежнему красив и моложав, разве что чуть-чуть полноват. Его щеки слегка отвисли, лицо зарумянилось еще сильнее прежнего, и у Рейчел даже мелькнула мысль, что Хейден понемногу превращается в один из старых семейных портретов из музея Пейна.

Последовал обмен любезностями. Хейден прокомментировал ее новую прическу, сказав, что ему она очень нравится, но сделал это как-то неискренне. О разводе Рейчел он знал из ее же электронного письма, а потому не было нужды обходить эту тему. Сам Хейден несколько лет назад обнаружил, что одна итальянская киноактриса категории B, с которой он некогда встречался, родила от него мальчика по имени Тео, теперь он помогал ей воспитывать сына. Еще Хейден утверждал, что провел за границей большую часть из последних десяти лет, якобы защищая интересы Пейнов в Европе. Рейчел же полагала (возможно, несправедливо),