Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

class="p1">«Он говорит так, потому что иного сказать не может, — подумал Бенеш. — Его щекотливому положению не позавидуешь. С одной стороны, он понимает необходимость выполнения обязательств перед нами, с другой — чувствует, как мешают этому разнообразные подспудные течения, которые всегда особенно активно влияют на политику. Но Дворник уже в Париже и ищет общую платформу именно с этими теневыми силами».

Руки президента судорожно сжались, и все услышали, как хрустнула слоновая кость ножа для бумаг.

Леже опустил глаза. Вуех откинулся в кресле. Опять все смолкли.

Бенеш уже понял, что Чемберлен предаст его. Это стало очевидным после разговора с британским послом в Праге Ньютоном. Встреча состоялась в начале ноября. Если Бенеш хочет выжить, заявил посол, должен принять все требования генлейновцев, вплоть до отделения Судет от Чехословакии. Произойдет ли присоединение к рейху или образуется новое государство, это решать Генлейну и его партии. Они — истинные хозяева положения в Судетской области.

«Интересно, — думал сейчас Бенеш, — Леже и Ньютон не встречались? Поразительно вдруг сблизились их точки зрения».

— Порой невольно складывается впечатление, — горько усмехнулся президент, — будто слишком многие европейские государства не имеют иной заботы, кроме опасения навлечь гнев Берлина…

Леже обиженно глянул на него, но быстро овладел собой и принял свой обычный доброжелательный вид — в конце концов, слова президента в равной степени справедливы и по отношению к нему самому. Разве не страх перед Гитлером удерживает Бенеша от решительных действий: арестовать и судить Генлейна за подрывную деятельность, ввести в Судетах военное положение? Не трагический ли пример австрийского канцлера Дольфуса останавливает его? Бенеш, конечно, не сомневается, что венский путч может повториться и в Градчанах.

Леже хорошо знал о настроениях некоторых политических деятелей Чехословакии. Правые аграрии Беран, Черны, не говоря уж о главе Национальной общины (фашистского толка) Гайде, требовали «любой ценой» сблизиться с Гитлером, подстроить «под него» внешнюю и внутреннюю политику и тем спасти страну. Так к чему же тогда пылкие заверения Бенеша, что, пока он остается на посту президента, он будет до конца отстаивать независимость перед лицом кровавой диктатуры? Он хочет знать высказанное вслух мнение союзников? Ну что же, он получит это мнение. И уже вопрос его совести, насколько к нему прислушаться. Ах, если бы не только Генлейн, но и сам Бенеш не доводил ситуацию до крайности! Но их не остановить. Может быть, проще вообще в этом деле умыть руки?

Леже не знал, что Бенеш уже пытался сесть за стол переговоров в Берлине. Годжа и Крофта уговорили его год назад, в ноябре — декабре 1936 года, тайно от союзников встретиться с представителями Гитлера для обсуждения возможности заключения германо-чешского соглашения по образцу двухстороннего договора Германии с Польшей от января 1934 года. Одно тогда остановило — требования германской стороны оказались неприемлемыми, и Бенеш не заключил договора с рейхом.

— Привилегии для Судет, свобода пропаганды для нацистской партии, — снова заговорил Бенеш, — всего лишь пробные шары… Уверен, нужно ждать ультиматума. По образцу тех, что немцы шлют Шушнигу. Ультиматума мы не примем, — твердо сказал Бенеш, — и я надеюсь, мы получим поддержку Франции.

— Мы союзники, — выдохнул Леже.

— Нужно выстоять, господин Леже, — послышался старческий голос Вуеха. — Нужно выстоять, ибо диктаторы не вечны…

II

После войны молодой теолог Феликс Дворник был вхож в Париже в салон мадам Менар-Дориан, где собирались люди интересные и влиятельные. Профессор Дворник знал, что именно здесь определилась судьба молодого университетского преподавателя Эдуарда Даладье, оставившего кафедру ради политического поприща, — бывший премьер-министр Франции снова добивается этого поста. А президент Бенеш считает себя многим обязанным хозяйке салона — мадам Менар-Дориан.

Мадам была стара и в те времена. Прошедшие годы уже не могли изменить вкусы той, чья молодость прошла рядом с Виктором Гюго и Леоном Гамбеттой. Все те же черные кружева, все тот же черепаховый гребень в седых волосах. Только теперь мадам почти не поднималась со своего кресла.

Она слушала Дворника, слегка кивая сохранившей изящество головкой.

— О, если бы я чем-то могла реально помочь вам, дорогой мсье Феликс, — вздохнула, когда Дворник закончил рассказ о затруднительном положении Бенеша, который изверился и исстрадался, и просил устроить ему свидание с реально мыслящими политиками, которые взяли бы на себя ответственность…

— Было время, — глаза старой дамы, казалось, увидели нечто далекое, — когда здесь собирался цвет политической мысли, думающая молодежь, среди которой отыскивались люди с душой апостолов и вождей. Теперь иногда заходят два-три человека, которым тоже есть что вспомнить. И у Луизы Вейс то же самое, — мадам Менар-Дориан вспомнила свою былую соперницу, издательницу журнала «Эроп нувелль», чей салон на улице де Винь собирал не менее популярных личностей, и, появляясь там, они восклицали: «Главное — не проговоритесь мадам Менар-Дориан, что я был здесь!» Она относилась к изменам философски — новые времена, новые кумиры, новая политика. Теперь и этого нет.

— Времена, когда политика вершилась в салонах, дорогой мсье Феликс, — сказала она, вынимая из кармана четки, — увы, прошли. Политика… — она вдруг старчески закряхтела. — Политика… — кряхтение перешло в дробный смешок. Дворник невольно опустил глаза. — Прежде сия легкомысленная дама, политика, была спутницей сильных личностей. Или профессиональных военных, если требовалось более жесткое обхождение с ветреницей. А теперь она превратилась в публичную девку. Ею владеют все, кому не лень. И вчерашнее цивильное лицо берется за штабные карты, если его «политика» отбивается от рук. Ефрейторы командуют армиями и государствами.

— Жизнь ныне такова, что и самой сильной личности порой не одолеть всех ее противоречий, — ответил Дворник. Он пришел сюда с надеждой, что старая дама, знающая весь Париж, подскажет, с кем целесообразнее начать консультации, — и, увы, я вынужден признать, что президент Бенеш, при всем моем глубочайшем к нему уважении, при всем его огромном авторитете у нации, увы… И ему не дано одному справиться с ситуацией: очевидно, мы вступили в эпоху, когда герой, лидер, вождь уже не может обойтись без поддержки других героев, лидеров, вождей. Историю более не творят цезари. Она, простите за шутку, превратилась в продукт коллективного труда.

— Социалистическая идея, однако, — пробормотала мадам и спросила: — Скажите, мсье Феликс, а не преувеличиваете ли вы и мсье Эдуард Бенеш опасность со стороны Гитлера? Кто он такой, в конце концов! У него не хватит ни образования, ни элементарной культуры, чтобы вести дела большой страны. Он не Бисмарк и даже не Гинденбург.

— Однако это не мешает ему замахиваться на дела мира. И уж он-то, кажется, осознал, насколько необходимо сплачиваться с себе подобными. Муссолини, Салазар и — если в Испании ничего не изменится — Франко.