Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

— Многие склонны принимать желаемое за действительное, — мадам важно покачала головой. — Сейчас к тому же и век нуворишей. Вот почему так непопулярен Шушниг. Он весь — традиция, он весь — в вековых традициях. Мне жаль его. Кажется, вы некогда были близки?

— Он у меня учился.

— Да, вспомнила. Колледж… Богословие. Из этой правящей молодежи я всегда уважала Титулеску. В нем, бесспорно, что-то было. Жаль, что румыны его не оценили. Жаль. — Старая дама задумалась. — В Лондоне вы собираетесь общаться с клерикалами?

— Во всяком случае, я очень надеюсь на настоятеля Кентерберийского собора Хьюлетта Джонсона. Мы встречались на богословских конгрессах, знакомы, и его убеждения позволяют мне надеяться…

— Помню его жену. Красавица, очень светская. Ему было двадцать шесть лет, когда он принял сан. А до того служил инженером и считался подающим большие надежды. Миссис Джонсон пришлось многим поступиться ради того, чтобы муж мог нести с кафедры свои передовые идеи. Я расценила все это как духовный и политический подвиг. Особенно с ее стороны. Знаю многих молодых дам, которые потребовали бы развода… Вы поговорите с ним, конечно, — добавила она снисходительно, — только не забывайте, он совершенно красный. Кстати, лорд Галифакс тоже очень верующий человек, принадлежащий к высокой церкви. Вот с ним вам должно быть легко. С протестантами все же сложно, у них атрофированы чувства. А я верю — политика должна быть эмоциональной, ведь от нее зависит жизнь, то есть любовь, красота… Кстати, вы интересовались православием? Я здесь общалась с некоторыми интересными русскими людьми, и не только с эмигрантами. И вот мое наблюдение. Они, конечно, сломали свои церкви и отреклись от своих святых. Но бог в их душе не умер. Он обрел иную субстанцию. Не знаю, как ее определить единым словом. Но эти души не остыли, в них пылает чувство, и это чувство руководит действием. Политика — это же действие!

— Вы намекаете, что эмоционально насыщенная политика русских…

Менар-Дориан медленно покачала головой:

— О, нет… Красные с их повышенной эмоциональностью и вовсе приведут старую рассудочную Европу на край гибели. Вспомните историю. Марат был страстным человеком. И Робеспьер не был таким уж сухарем. Но чем кончился пожар их страстей для бедной Франции? Австрийцы в 1814 году ограбили Лувр, а император Александр стал царем царей. Вы понимаете мою аналогию? Поезжайте поскорее в Лондон, здесь вам делать нечего.

— Я не хотел бы, мадам, приступать к своей миссии, зараженный вашим пессимизмом. — Дворник никак не мог понять, к чему эта умная старуха ударилась в пространные рассуждения. Или она действительно потеряла всякое влияние? А может быть, просто не хочет помочь ему? Считает, как уже многие, что стороннее вмешательство в судетский конфликт и чешско-германские отношения уже бессмысленно? Игра сделана?

— А на кого вы хотели бы опереться здесь? — она глянула с вызовом, и Дворника поразила ясность взгляда. — Конечно, на дипломатов, — ответила с сожалением, прозвучавшим довольно странно. — Но… Не послал бы вас Бенеш в европейские столицы, если бы дипломаты… Не хочу быть Кассандрой, дорогой мсье Феликс, но боюсь, трудно будет докопаться до истины. Я давно не встречала порядочных людей. Ваш визит, правда, обнадежил меня. Договор… — она покачала головой, видно соглашаясь с какими-то собственными мыслями, — договор. И французы должны драться за Судеты?! Допустим. Но генерал Вейган всего лишь человек с опустошенной душой. Он благочестивый католик, по части догм, особенно Апокалипсиса, вы найдете общий язык. Но он испытывает отвращение к нынешнему образу правления Францией, ненавидит парламентские методы. И поэтому считает войну неотвратимым наказанием за пренебрежение христианской верой и моралью. А ведь он наш военный лидер. Как такому доверить новобранцев? Поезжайте к Черчиллю. В моем пасьянсе это небитая карта, хотя многие считают иначе. Мне-то сказали, что его имение Чертвелл, где он живет после отставки почти безвыездно, прозвали малым Форин офис. Нуворишам всегда нужны образованные советчики.

— С Черчиллем я незнаком, и не знаю никого, кто бы мог…

Вошел лакей и театрально провозгласил на всю гостиную:

— Его превосходительство депутат Лаваль!

— О боже! — старуха подняла руки к небу. — Неужели мсье Лавалю уже совсем скучно жить на свете, коль он вспомнил обо мне? Впрочем… Последние два года он обитает на политических задворках. И поделом! Как мы могли терпеть его и премьером, и министром иностранных дел… — она осуждающе затрясла головой. — Вы только поменьше слушайте его. И попрошу, запомните это имя: Десмонд Мортон. Это давний приятель Черчилля, а я… — она заулыбалась, — я знавала его двоюродного деда. О! Это было неповторимо! — улыбка омолодила лицо, покрытое сеткой морщинок. — Так вот, пока вы будете болтать с Лавалем, я приготовлю рекомендательное письмо. Десмонд во время войны был адъютантом английского главнокомандующего в Европе, и я могу вас уверить, получил эту должность, когда его двоюродный дед сидел в кресле, где сидите вы. А потом Черчилль, став военным министром, назначил его на хороший пост в разведке. Мортон и живет рядом с Черчиллем. И как вы понимаете, дорогой, встречаясь, эти соседи, разумеется, говорят не только о спарже, охоте и разведении зеркальных карпов — сейчас в Англии с домашним хозяйством все просто с ума посходили, не иначе, готовятся к блокаде, — и мадам Менар-Дориан опять мелко рассмеялась. — Тоже робеют перед Гитлером!

Попросила Дворника подкатить к ее креслу письменный столик величиной с тумбочку, и вся погрузилась в работу. Когда Лаваль подошел к ее иссохшей ручке, машинально клюнула его в затылок, ничего не сказав. И, лишь вручив Дворнику письмо, величественно промолвила:

— Итак, господин Лаваль, чье имя можно читать без ошибки справа налево и слева направо… И мсье Дворник, наш друг из Пражского университета. Реформизм Гуса и Жижки — его старый конек…

Лаваль в принципе явился сюда за поддержкой. Он намеревался приступить к новому витку карьеры и начал выдвигать в качестве программы идею «нового Локарно», но только без России. Англия, Франция, Италия — вполне достаточно.

— Новое «средиземноморское Локарно», — заговорил он, — как вы на это посмотрите? Мадам, мсье? Идея, правда, пока недостаточно популярна, но уже многих заинтересовала. Нет, против Москвы она не направлена.

— В таком случае… — начала было Менар-Дориан.

— Против Германии? — тут же среагировал Лаваль. — Ни в коем случае! Зачем? Как раз на основе тройственных соглашений и нужно договариваться. Присутствие Муссолини как равноправного среди колониальных государств лишний раз продемонстрирует Гитлеру объективность подхода «нового Локарно» к современным международным проблемам. Ведь признан же захват Италией Эфиопии! Более молодым государствам тоже нужны территории. Что тут такого?

— Боюсь, как бы Гитлер не устроил себе колонии рядышком с собственными