Взгляд из-подо льда - Наталия Михайловна Коротаева

начало двоиться, тупой удар сменился острой болью в области затылка, звуки шагов, голоса, все как-то смешалось, пол перестал быть жестким, она куда-то проваливалась, но пошевелиться не получалось. Все силы кончились, тело обмякло. Дверь захлопнулась с другой стороны, и в голове Адрианы отозвалась резкой волной боль, от которой захотелось вскрикнуть, но глубокий вдох, сделанный ей, также обернулся нестерпимой резью в голове, и в воздухе раздался лишь тихий беспомощный стон.

Когда она открыла глаза, в комнате уже было темно, она, видимо, заснула. Первое, что она почувствовала, – головную боль. Приподнявшись на руки, при этом боль значительно усилилась, она огляделась по сторонам. Везде выключен свет, окна зашторены. Они так делали с Эваном на ночь. Значит, уже ночь.

– «А где Эван?» – спросила она про себя.

Посмотрев на кровать, стоящую от нее в двух метрах, она увидела его там спящим. Она медленно встала и, словно провинившийся ребенок, пошла к кровати. Осторожно сев на край, она посмотрела на лицо Эвана. Было похоже, что он спит. Она начала укладываться, отвернувшись от него, на самый край постели, как почувствовала какое-то движение, такое незначительное, будто шевельнулся воздух. Эван не спал. Он положил тяжелую руку ей на талию и одним движением придвинул к себе. Адриана не испытала никакого страха, даже наоборот, ей стало спокойнее. Они прижались друг к другу, и она не успела закрыть глаза, как тут же все ее мысли унес сон.

Адриане снился сон. Ей снилось кладбище, по которому она шла по узкой дороге вдоль кварталов с могилами. Ясность дня сменяла надвигающаяся мрачность, и гул ворон заставлял ее нервничать. Какое-то мелькание появилось сбоку, перед глазами, она постоянно оборачивалась, присутствие кого-то или чего-то рядом, чего она не видит, вызывало неконтролируемую панику. Вдруг вдалеке, слева от кладбища, она услышала стук колес поезда, сначала частый, несущий поезд вперед и сопровождающийся шумом, затем резкий гудок, неприятное визжание, за которым слышно было общий шум, а потом стук утих – поезд останавливался. Ее единственный шанс покинуть это ужасное место, заставляющее стыть в жилах кровь! Она интуитивно пошла на еще слышимый шум, где-то там за небольшим пролеском должен стоять поезд. Ей пришлось идти по одному из кварталов. Она шла, выбирая невидимую тропинку из проходов, обрамляющих оградки. Проходы становились уже. Андриана торопилась. Наконец начал виднеться поезд, но ей становилось все сложнее идти. Ее худенькие тоненькие ноги утопали в чем-то вязком. Сначала только стопы с пальцами, затем вся ступня. Переставлять ноги и идти стоило титанических усилий. Она помогала себе, ухватываясь за пики на оградках. От бессилия по лицу Адрианы покатились слезы, от кожи и головы шла испарина, она была вся мокрая. Когда уже щиколотки и лодыжки были погружены в трясину, снова раздался резкий гудок. Поезд вот-вот начнет отходить! Она совершила резкий рывок всем, таким уже ненавистным, тяжелым телом, но ничего не вышло. Кроме ног, ее еще что-то остановило, будто кто-то схватил ее за подол платья и потащил назад, и она лишь с досадой упала на руки вперед и тут же погрузилась по локоть в пучину. Послышался нарастающий стук колес. Тело Адрианы обмякло, она не могла больше бороться, она кинула взгляд за плечо, подол ее платья зацепился за пику на ограде. Она обессиленно опустила голову. Противная густая масса зеленого цвета, с отливом охры пузырилась и поглощала ее. Под слоем этой массы ее кто-то схватил за руку и потянул туда, вниз.

– «Я сейчас захлебнусь», – пронеслось в мыслях.

– Нет, не надо. Пустите меня, пустите! – пыталась кричать она, но сама себя она не слышала, будто была уже под водой.

Она открыла глаза, наполненные слезами, над ней склонился Эван.

– Успокойся, Адриана, это всего лишь сон, – успокаивающе сказал он.

За плотно задвинутыми шторами стучал дождь.

***

Оставаясь дома одна, Адриана часто находила странные для нее вещи. Письма на имя Джона Рихтера. Она нашла фотоаппарат, хотя знала, что Эван не любил фотографироваться. Как-то она обнаружила целую коробку мужских вещей, хотя знала, что Эван такого не надел бы, рисунки, про которые он ничего не знал. Чем больше она находила вещей, тем больше вопросов она задавала.

Адриана стала очень беспокойной, Эван смотрел на нее и понимал, что ему было бы на руку, если бы ее воля была подавленной. У него были небольшие запасы лекарств еще со времен, когда его пичкали ими в больнице. И он начал их крошить и добавлять Адриане то в чай, то в горячую еду. Адриана становилась сонной, малоактивной. Эвану было спокойнее, но он понимал, что она слишком много думает и задает ему слишком много вопросов. Сидя за столом, он замечал, как она наблюдает за ним, смотрит, не сводя глаз. Вначале Эван хотел признаться ей во всем, но позже передумал. Они жили вместе, но каждый был сам по себе, холодное одиночество и боль царили в воздухе. Ком, образовавшийся между ними, принял слишком большую форму, перетекающую в неприязнь. Эвана раздражало буквально все, на мозг давили непрекращающиеся новостные репортажи об исчезновении Адрианы, транслируемые в супермаркетах и пекарнях, куда Эван ходил каждое утро за свежим хлебом. Они перестали говорить за обедом, выходить вместе на прогулки, стали спать под разными одеялами, старались не встречаться взглядами и избегать совместных бытовых дел.

Адриана часто возвращалась мысленно в свою семью, вспоминала жизнь до больницы, до Эриха Вебера, и думала, что не такая уж и плохая жизнь у нее была. Она ловила себя на мысли, что за столько лет, после того как родители определили ее в больницу, она чувствует, что скучает по ним, по своему дому, по своей комнате. И как ей хочется вернуться туда!

Эван был в своих мыслях. Он хотел жить так, как он привык, ни за что себя не виня. Но была Адриана, которая явно ему очень мешала. Она вызывала у него разные чувства. Ничего не говорила, но он чувствовал то стыд, понимая, что она о чем-то догадывается, то приступ параноидальной мнительности, а в те моменты, когда Эван брал себя в руки, в нем просыпались жестокость и злость.

Однажды вечером, вернувшись домой, Эван заметил, что дома что-то изменилось. Он разулся, отставил обувь и прошел. Пол был чистым, Адриана убралась. На кухне стояла кастрюля, Эван заглянул – суп с фрикадельками и зеленым горошком. В комнате все прибрано, он остановился и на минуту задумался. Ему изменения не нравились, он хотел было подойти к шкафу, как открылась дверь с балкона, за гардиной