Зарубежный детектив 2026-9 - Джон Бердетт

До первого этажа меня конвоируют сразу двое, будто опасаются, что мне вдруг придет в голову сбежать. А ведь я веду себя куда спокойнее некоторых «коллег», несмотря на то, как сильно временами хочется размять руки. В тюрьме – неважно, среди сотрудников или заключенных, – я не встречал интересных людей. Их глаза потухшие, пустые, словно лишенные жизни с самого начала.

В этих обшарпанных каменных стенах, со всех сторон окруженных бушующим морем, нет места красоте. В аскетичных камерах не получается сосредоточиться на чем-либо, кроме собственных мыслей. Здесь нечем занять руки и некогда задумываться о прекрасном. Но я стараюсь.

У меня есть стимул.

– Добро пожаловать домой, дорогая. – Я усмехаюсь, глядя на девчонку, когда наконец-то беру в руки трубку. Издеваюсь, конечно же.

Сегодня она выглядит иначе: длинные волосы растрепаны пуще обычного, губы плотно сжаты, нет привычного недовольства или попыток скопировать мою манеру говорить. Она нервно теребит пальцами провод, дышит часто и глубоко. И мне вдруг становится интересно, что с ней произошло. Что-то невероятно увлекательное, но я не могу заглянуть в ее спрятанные за волосами восхитительные глаза и понять.

В ответ на мои слова девчонка лишь нервно посмеивается.

– Ты думаешь, что знаешь обо мне все, да? – Она наклоняется к разделяющей нас прозрачной перегородке так близко, что я замечаю, как мелко подрагивают ее губы. Вижу глаза.

Они неуловимо изменились: засияли куда ярче, чем в прошлом месяце. Зрачки девчонки сужаются и расширяются от волнения – сегодня она выглядит так, словно заявилась сюда после встречи с очередным монстром.

Но я отлично знаю, что я единственный монстр в ее жизни. Другого у нее не будет.

– Нет, я так не думаю, – ухмыляюсь я. Лениво откидываюсь на спинку стула и не свожу с нее глаз, а она послушно смотрит в ответ, будучи не в силах разорвать зрительный контакт. – Я действительно знаю.

Отчего дрожь пробивает ее тело? Прищурившись, присматриваюсь к мелким деталям внимательнее: пальцы девчонки с силой сжимаются на красной пластиковой трубке – аж костяшки побелели, – ее колотит, словно от озноба, а кожа бледная как полотно. Это страх.

Сегодня она пришла ко мне до жути напуганной, и даже не мной. Какое разочарование.

– Тогда скажи мне, что я должна сейчас чувствовать. – Впервые она не пытается назвать меня монстром, не начинает наш маленький диалог с пожелания скорейшей смерти. Мне ли не знать, что подсознательно девчонка давно уже не хочет, чтобы я умер, но традиция есть традиция. Что-то не так. – Скажи мне, где мне спрятаться от себя. Где мне спрятаться от тебя?

Пальцами она касается прозрачной перегородки – прижимает к ней ладонь в доверительном жесте. Что такого она натворила, если наконец осознала, что на самом деле верит мне сильнее, чем себе самой? Взращенное с хирургической точностью, подкрепленное десятками откровенных разговоров доверие. Я не врал, когда говорил, что знаю о ней все. Уверен, я знаю даже больше ее психиатра.

Я понимаю, что происходит в ее голове. Чувствую. Контролирую.

– От себя не спрячешься, дорогая. – На ее прикосновение я не отвечаю, лишь небрежно провожу по перегородке указательным пальцем левой руки – сверху вниз. Знаю, что ей хватит и этого. – От меня – тем более. Думаешь, я не догадываюсь, что ты говоришь со мной не только во время наших свиданий?

Она дергается и еще сильнее поджимает губы. Конечно же, я угадал. С ее внутренним голосом мне довелось познакомиться еще четыре года назад, когда она впервые назвала меня по имени. В тот самый день, когда ее сияющие глаза привлекли мое внимание. Забавное совпадение, от которого до сих пор хочется довольно улыбаться.

Ничего обо мне не зная, она назвала голос в голове моим именем. И пошла дальше, когда начала называть его иначе. До чего же приятно. Наша связь зародилась даже раньше, чем я сам начал ее выстраивать.

– Почему ты не можешь хотя бы раз поговорить со мной нормально? – Ее голос срывается на хриплый беспомощный шепот. Удивительно, она не пытается сквернословить и не просит меня заткнуться. – Кроме тебя понять меня некому.

Сегодня – как и всегда – у нас есть всего тридцать минут, и за это время мне нужно прочесть ее от корки до корки. Понять, с чем она пришла на это свидание. С чем-то по-настоящему особенным. Быть может, прекрасным.

Не верю, что девчонка сломалась так быстро. Хотя, если подумать, время самое подходящее, я торчу в тюрьме уже почти четыре года. Осталось всего каких-то несколько месяцев до идеальной даты.

– Ты сегодня невероятно разговорчива. – Тон голоса у меня вкрадчивый и мягкий, я все еще смотрю ей в глаза и не позволяю отвлечься. Она и не пытается. Умница. – Так, словно заявилась ко мне прямиком с представления.

Мои слова невозможно понять неправильно, и ее серые глаза расширяются от испуга. Обычно бледные, в большинстве случаев теряющиеся на ее лице, сегодня они сверкают. Для меня – сильнее обычного. Так, словно мелкие искры вот-вот обернутся пожаром до самых небес.

Кроваво-красным или темно-бордовым, если ей повезет. Я задумчиво облизываю губы.

– Нет. – Она все-таки разочаровывает меня, но что-то в ее жестах, в дерганной мимике не так. И я начинаю понимать, что именно. – Нет-нет-нет. Не смей так даже думать.

Все-таки сломалась. Поддалась тлеющим внутри желаниям и дала волю тяге к искусству. Я наблюдал ее в ней годами, подстегивал и провоцировал зачастую однообразными беседами и забрался так глубоко в голову девчонки, что она не смогла больше сопротивляться.

Губы сами собой искривляются в довольной улыбке, первой искренней улыбке в стенах тюрьмы. Всего четыре года, и девчонка принадлежит мне.

– Тебе понравилось, правда? – Я облокачиваюсь на деревянную столешницу и наклоняюсь ближе к перегородке – так близко, что та на короткое мгновение запотевает от горячего дыхания. Почти шепчу: – Даже если ты хочешь доказать себе обратное – тебе понравилось. Этот зуд на самых кончиках пальцев, их удивительные взгляды, бьющий в голову адреналин. Скажи мне, дорогая, подарил ли тебе кто-нибудь цветы?

Мы ведем беседу на грани фола: любое неверно сказанное слово охранники сочтут угрозой, несмотря на то что девчонке уже восемнадцать. У нас ни единого шанса говорить прямо. Но кто запретит нам обсуждать представления? Возможно, куда более артистичные, чем те, что ставят в именитых театрах Лос-Анджелеса и Нью-Йорка.

В таких выступлениях эмоции куда живее. Ярче. Красочнее – во