Зарубежный детектив 2026-9 - Джон Бердетт

веревкой, связывает ноги чуть ниже икр, и я невольно кричу от боли: вывихнутая лодыжка отзывается такими жуткими ощущениями, будто ее обжигают раскаленным железом. Аманда же улыбается, привязывает меня к дереву и смотрит. Смотрит пристально и довольно – я отчетливо вижу, как раздуваются ее ноздри и вздымается грудная клетка от тяжелого дыхания. Ей что, нравится?

– Язык, – просто говорит она, когда ищет что-то в кармане просторной толстовки. Я не единожды насмехалась над тем, как убого смотрятся на этой дурочке мешковатые вещи, подобранные не по размеру. Кажется, теперь я начинаю понимать, для чего она их носит.

– Я-язык? – в ужасе повторяю я заикаясь. Мне не хватает фантазии вообразить, что она имеет в виду.

– Да.

Я дергаюсь и стараюсь выпутаться из веревок, но мне не хватает сил. Жесткая бечевка натирает кожу, я почти задыхаюсь, когда пытаюсь дернуть шеей – здесь веревка натянута хуже всего, но… Как много знает эта ненормальная? Кажется, будто все продумано до мелочей: веревка неплотно обхватывает шею прямо над чокером, но стоит дернуться, и дышать будет нечем. Да кто такая Аманда Гласс на самом деле?

По щекам текут слезы, хочется молиться всем существующим богам и просить маму поскорее забрать меня отсюда. Соглашаясь на поездку, я и подумать не могла, чем все закончится.

Аманда достает из кармана нож и зажигалку. Глаза в ужасе расширяются, когда я наблюдаю, как медленно нагревается, краснея, над пламенем лезвие.

Язык. Господи, она не шутила, когда говорила об этом! Я дергаюсь яростнее и сильнее, кашляю. Ничего не выходит. Меня колотит, страх мешает соображать. Отсюда не выбраться, так ведь? Я не смогу. Ничего не выйдет. Отчаяние длинными щупальцами захватывает сознание, и я давлюсь собственными слезами.

Помогите.

– Пожалуйста… – стону я, глядя на светящееся во мраке лезвие ножа. – Пожалуйста, не надо…

– Ты наговорила столько жутких вещей, Сэм. – С этими словами Аманда проводит тыльной стороной ладони по моей щеке. В ответ я лишь испуганно дергаюсь и с ужасом смотрю в ее глаза, не замечая в них ничего человеческого. – И лучше бы тебе просто не разговаривать. Так всем будет легче, не правда ли?

Стоит Аманде схватить меня за подбородок, как я тут же плотно смыкаю челюсти. Если не открывать рта, то она ничего не сможет сделать, да? Эта глупая мысль спасает от окончательного приступа паники, вот только Аманда все-таки сильнее меня. Жутко улыбнувшись, она умудряется не только разомкнуть мне челюсть, но и впихнуть в рот крупный грязный камень.

От отвратительного привкуса сырой земли и перепревшей травы быстро начинает мутить.

– Попробуешь закрыть рот – сломаешь зубы. Попытаешься проглотить – задохнешься. – Голос у Аманды мягкий и мог бы показаться умиротворяющим при иных обстоятельствах. – Знаешь, нож всегда можно использовать по-другому.

Да, вот тут я с ней согласна: у меня еще есть шанс выбраться и использовать по-другому этот нож. Как только Аманда в очередной раз поднимает руку, я пытаюсь выплюнуть камень прямо ей в лицо. Не выходит – она удерживает его рукой и снова улыбается, на этот раз еще более жутко. Люди так не улыбаются. Мои внутренности сжимаются от едва ли не животного страха.

Аманда болезненно хватает меня за язык – впивается в него ногтями, стараясь удержать в руках. Привкус во рту становится еще отвратительнее, я чувствую солоноватую кровь и изо всех сил верчу головой. В конце концов Аманда хватается за мой пирсинг и тянет на себя.

Уже не раскаленная, а едва теплая сталь касается языка – тяжелое острое лезвие медленно прорезает плоть. Я визжу так громко, что у самой закладывает уши. Горячая кровь забивается в рот, я кашляю и пытаюсь выплюнуть ее вместе с камнем, пробую вновь сомкнуть челюсти, но делаю только хуже.

Голос срывается, хрипит, а перед глазами плывут цветные пятна и начинает темнеть. Движения Аманды медленные, неаккуратные, и от боли я уже ничего не соображаю. К горлу подступает тошнота, и меня выворачивает наизнанку вместе с очередным пронзительным хриплым криком.

За ними я практически не слышу мелодии, какую Аманда напевает себе под нос, зато опускаю затуманенный взгляд и вижу истекающий кровью кусок собственного языка прямо в луже рвоты. Штанга блестит в свете показавшейся из-за темных туч луны.

– Прекрасно, скажи? – Аманда смеется. – Ах, прости-прости. Ни слова больше, Сэм.

Я медленно теряю сознание, но все-таки успеваю подумать, что такими и бывают те самые маньяки, о существовании которых я не задумывалась до сегодняшнего дня. Они ходят с нами по одним улицам, учатся в одной школе или живут в соседнем доме и выглядят как самые обычные, незначительные люди. Главное – никогда не смотреть им в глаза.

И я жалею, что однажды посмотрела.

Аманда

06/2014

Voices in my head again

Beating me in a war

I can’t win I can hear them now

Trapped in a game inside my own skin

And I don’t know myself anymore

They’re pulling me under

Motionless in White – Voices

Я рассматриваю бездыханное тело Саманты Джонс и обрубок языка, что так и остался валяться на земле. На теле – несколько ножевых ранений, нанесенных будто бы беспорядочно. Напевая под нос одну из когда-то заученных наизусть симфоний Бетховена, я наносила удары в строгом соответствии со ставшим любимым ритмом – в четыре четверти.

Тело Саманты выглядит куда красивее, истекая кровью. На одежде тут и там распускаются кроваво-красные цветы, пусть не такие прекрасные, какими могли бы быть. Я знаю, что могли бы. Несколько лет назад видела такие цветы собственными глазами. Чувствовала.

«Ты не сможешь остановиться, – снова звучит в голове его голос. Мы никогда не говорили ни о чем подобном напрямую, но мне кажется, что Лоуренс в моей голове давно научился жить отдельно от монстра, который до сих пор отбывает наказание в тюрьме. – Музыка их криков и предсмертных хрипов будет преследовать тебя по ночам и не даст спокойно спать. Ты будешь вспоминать о том, как искажаются в ужасе их лица, и захочешь сделать их еще красивее. Повернуть назад уже не получится, дорогая».

– Заткнись, – говорю я, когда развязываю веревки, удерживающие погибшую Саманту. – Я – не ты.

«Но я – ты», – смеется надо мной монстр. В моей же голове.

Со всей злостью я вонзаю нож в ствол ближайшего дерева и рычу от бессильной ярости. Я ничего не могу сделать с отвратительным голосом.