Зуб мудрости - Лэй Ми

А вот Ван Баошуань заснуть не мог. Не потому, что не устал, – в груди его клокотало странное возбуждение. Но к победе оно не имело никакого отношения. С револьвером на боку он бродил по тихому особняку, пока наконец не остановился на лестнице, уставившись на зияющую пустоту на стене. Туда, где еще утром висела та самая картина… В животе у него заволновалось что-то горячее, разливаясь по всему телу. Ощущение было странное – будто выпил полцзиня[23] крепкого вина. Теплое, покалывающее.

Ван Баошуань еще постоял на лестнице, смакуя это чувство, затем направился в комнату на втором этаже.

Только он открыл дверь, как глаза его ослепили несколько лучей фонариков.

– Черт! – Он мгновенно выхватил револьвер. – Кто тут?!

– Баошуань, это мы! – раздались знакомые голоса.

В свете фонарей он разглядел нескольких бойцов, столпившихся у стены.

– Что вы, сволочи, тут делаете? – прошипел он. – Вещи тырите?!

– Да нет же, просто смотрим… – залепетали солдаты.

– А ну валите отсюда! Не то доложу полковнику – в карцере сгниете!

Бойцы поспешно выключили фонарики и, виновато хихикая, прошмыгнули мимо него.

В комнате воцарилась тишина. Ван Баошуань убрал револьвер, включил свой фонарь и осветил помещение. Все было заполнено беспорядочно сваленными вещами: пианино и граммофон стояли в углу, рядом – груда картин. Он задумался, затем подошел к тому месту, где только что стояли бойцы.

На стене остались несколько нетронутых картин. Та, что перед ним, изображала обнаженную женщину, сидящую на берегу. Она была повернута боком, слегка обернувшись; судя по высокому носу и глубоко посаженным глазам, явно иностранка.

Ван Баошуань разглядывал ее высокую грудь и фарфорово-белую кожу, тонкую, словно дорогая ваза. Лицо его запылало, во рту пересохло. Он сглотнул слюну – и вдруг рука сама потянулась к картине. Когда в свете фонаря мелькнули его потрескавшиеся, черные от грязи пальцы, он вздрогнул. Поспешно вытер руку о полу шинели и больше не решался прикасаться.

Женщина на картине будто и не заметила его грубости – все так же улыбалась ему. Ван Баошуань почувствовал странную смелость и, дрожа, снова дотронулся до полотна. Оно оказалось не гладким, как он ожидал, а шершавым и жестким. В нос ударил странный запах – едва уловимый, но навязчивый. Он втянул его, почувствовал, как тот кружится внутри, и выдохнул обратно, но аромат все еще витал в воздухе.

«Наверное, муж ее рисовал», – подумал Ван Баошуань. И вдруг сквозь зубы процедил:

– Везучий сукин сын…

Неохотно переведя луч фонарика с этой картины, он начал изучать остальные. Сюжеты были самые разные: горные пейзажи, городские здания, обнаженные мужчины и женщины, а также непонятные абстрактные полотна.

Вдруг он осознал, что перед его глазами появился свет – но исходил он не от фонаря, а от самих картин. Слабый. Мягкий. Ван Баошуань даже почувствовал его тепло на своем лице. Неожиданно в носу защекотало, будто он получил невероятный дар, за который никогда не сможет отплатить.

Эстетика.

Этого слова Ван Баошуань не знал. Он лишь на уровне инстинктов ощущал совершенство того, что видел. До этого момента он знал только величественность свинцового ливня и эффектность огненного шквала – для него это и было самым прекрасным зрелищем. Но в этой полуночной художественной комнате он столкнулся с другой красотой. Она не обрушивалась лавиной, не ошеломляла внезапно – но, проникая внутрь него нежными струйками, обволакивала все тело сладкой истомой, рождая в душе неизъяснимую тоску.

Мысль о том, что господин Гэн собирался увезти все эти картины на Тайвань, внезапно вызвала в нем ярость.

– Сукин сын…

«Выходит, революция была правильной – мы сохранили такое богатство…»

Но полковник явно не разделял его восторгов. На следующее утро он приказал Ван Баошуаню выбросить кофейный сервиз.

– Тащи мой эмалированный ковш! – бушевал командир. – Что это за хрень? Глоток – и уже пусто, вечно подливать надо!

Ван Баошуань покорно согласился, но вместо свалки отнес сервиз в комнату на втором этаже. На пороге он столкнулся с писарем, составлявшим опись имущества. Аккуратно поставив кофейник на полку, Ван Баошуань застыл в нерешительности, наблюдая, как перо скользит по странице учетной книги.

– Тебе что-то нужно? – поднял голову писарь.

– Да нет, ничего… – заспешил Ван Баошуань, но затем, разглядывая холеные пальцы писаря – редко в каком полку был свой грамотей, – вдруг спросил: – Скажи, тут все… ценное?

– Еще бы! – Писарь даже не отвлекся от работы. – Не думал, что этот Гэн окажется настоящим коллекционером.

«Коллекционер…» – Ван Баошуань мысленно перекатывал у себя в голове это незнакомое слово, и его неприязнь к господину Гэну почему-то поутихла.

– А что будет со всеми этими… ценностями?

– Пока на хранение. – Писарь наконец оторвался от бумаг. – Вероятность возврата стремится к нулю – господин Гэн служил главой ассоциации поддержки во время японской оккупации. Возможно, все это передадут государству.

– То есть… станет нашим? – не удержался Ван Баошуань.

– Можно и так сказать. – Писарь усмехнулся. – Вернее, народным. Что, приглянулось что-то?

– Да нет, что ты! – Ван Баошуань замахал руками, будто отгоняя саму мысль. – Я ведь парень простой, деревенский, разве мне такое понять? Если мне отдадут – только испорчу, – пробормотал он, но все же не удержался и украдкой бросил взгляд на ту самую картину.

Писарь проследил за его взглядом и фыркнул:

– Что, Баошуань? Увидел разлагающую буржуазную жизнь – и в мыслях заколебался?

– Ты чего болтаешь! – Ван Баошуань покраснел до самых ушей, будто готов был броситься и заткнуть писарю рот. – Просто… красиво очень.

– Действительно красиво. – Поправив очки, писарь подошел к картине и внимательно изучил полотно сверху донизу. – Подлинное произведение искусства.

– Да? – Ван Баошуань робко приблизился. – А что это за штука такая?

Лицо писаря внезапно изменилось:

– Да ты что! Я боец пролетариата – откуда мне знать про эти разложенческие штучки?

Ван Баошуань виновато потер руки:

– Ты не подумай… Я человек простой, но чувствую – есть в этом что-то хорошее. На душу как-то ложится…

Писарь внимательно посмотрел на него и вдруг улыбнулся:

– Не ожидал, что у Баошуаня тоже есть художественное чутье.

От этих слов лицо Ван Баошуаня стало пунцовым, руки беспомощно замерли в воздухе.

– Ладно, тебе работать надо… А я пойду полковнику ковш поищу, – пробормотал он, направляясь к выходу.

Уже открывая дверь, услышал за спиной размеренные слова писаря:

– Это картина Вильяма-Адольфа Бугро. Называется «Волна».

«Волна»?

Ван Баошуань никогда не видел моря. Самым большим водоемом в его жизни была речушка родной деревни – тихая, неторопливая, безмятежная в любое