Лагерь, который убивает - Валерий Георгиевич Шарапов

— Похоже на галлюцинации…

— Я пью всего-то неделю. И это правда.

— …или на покушение.

— Кому это надо?

— Это у вас надо спросить. Вы знаете?

— Не-а. — Мурочка совсем сникла, веки слипались, того и гляди уснет сидя. Николай Николаевич растолкал ее, погнал на застланный диван в своем кабинете, а сам же устроился на раскладушке в кабинете Введенской. На всякий случай у входа в отделение.

…Выспались отменным образом, без приключений и кошмаров. Но как-то получилось, что капитан все равно проворонил момент, когда Мурочка бесследно исчезла. Интересно, что ее драгоценная «Победа» долго тосковала там, где ее бросили. Сержант Остапчук предложил:

— Перетащить бы к нам поближе.

— Верно говоришь, — согласился Сорокин, позвонил Эйхе. Андрюха Пельмень, присланный для консультаций, пошарил там и сям, слазил под капот, и на вопрос:

— Жить будет? — по-шоферски сплюнул:

— Заправлять-то не пробовала? Весь бензин выжгла, дуреха.

Сорокин промолчал. Тихонова соврать не могла. И допустить, что она, опытнейший водитель, влезла за руль незаправленной машины, — это то же, что поверить в плоскую Землю. Налили топлива, Андрюха отогнал «Победу» к отделению, а вскоре появился молодой лейтенант, предъявил полномочие от М. А. Тихоновой и, получив ключи от машины, укатил в неизвестность.

Когда Сергей Акимов наведался во время обхода в «Летчик-испытатель», на калитке тихоновской дачи уже красовалась печать хозяйственного управления Военного министерства СССР.

А там и новые хозяева появились — сначала одни, потом другие. Правда, не сразу, а после ряда событий, весьма неприятных.

Глава 4

Этим летом главврач райбольницы Шор убедилась в том, что вышел ее срок, наверху решено отправить в преисподнюю и заранее приучить к адским мукам. Густо пошли грибы, потащились за ними любители тихой охоты. И приволокли с собой такое, чему цензурное название подобрать невозможно.

Помнится, началось с комедии. Остапчук приволок на освидетельствование «пострадавшего», фабричного технолога: тот помирал с редким драматическим талантом — одновременно рыгая, страдая, требуя то пивка, то экспертизы. Он утверждал, что тяжко пострадал от некачественного продукта, произведенного самогонщицей Лещевой. Та прыгала тут же, но стояла насмерть:

— Давно не гоню! Сам хлебнул невесть что невесть где.

Смех, но Маргарите Вильгельмовне было уже не до юмора:

— Под душ его, ледяной, далее в шерстяное одеяло — и под замок в каптерку. Иван Саныч, все дико не вовремя.

Остапчук понял, «пострадавшего» сдал фельдшерице и внушение Лещевой делал уже на улице. Он уже видел, что за носилки там, в приемном покое.

— Клещ небось? — заметил Саныч.

— Похоже, — согласилась медик.

— Тяжко хворают. Видал такое в тайге, но чтобы у нас?

Маргарита Вильгельмовна недоумевала еще больше: все здоровые, фронтовики, сходили по лисички, набрали рыжья полные лукошки, но нажарить не успели — прихватило так, что еле доползли до больнички и тут свалились.

Вялые, мятые, бессильные, они по-детски жаловались на то, что ломота адская, ноги не идут, руки не держат, головы раскалываются, в глазах острая резь и плотный туман. Температура — как в топке, во рту можно яйца запечь.

Маргарита Вильгельмовна осмотрела подмышки — так и есть, клещ, у двоих стопроцентные следы укусов. У третьего нет. Тогда врач потребовала:

— Штаны долой.

Он начал было артачиться, но сил не было, и медперсонал просто стащил лишнее. Врач, осмотрев пах, нашла искомое: бугор, красный, уже почерневший.

— Клещей нахватали?

Двое не помнили, впали в забытье, уже имен своих назвать не могли, лишь один, Кочергин, бормотал более или менее внятно:

— Кто ж их знает? Ползало что-то, а что… Рита, будь человеком, капни что-нибудь, ни пса не вижу.

Прокапали, прокололи, все, что было выбито, потратили на них подчистую. И показалось, что пронесло: пометавшись в печном жару всего-то сутки, уже на второй день они были в порядке и отправились восвояси.

Выписывая, Маргарита Вильгельмовна попросила, внушительно и горячо:

— Не таскайтесь вы по лесам! Подумайте: если на детей перейдет? Пожалейте и себя, и медиков.

Мужики пообещали. Но недели не прошло, как Кочергин приволок дочку свою, Люську.

— Просили же вас!.. — начала было Маргарита, но не было времени на попреки.

Вот она, проклятая вишневая шишка за детским мягким ухом. Девчонка мычала, пыталась смахнуть пальцы Маргариты, но промахивалась, и рука слушалась плохо.

Вскорости на соседней койке в этой палате уже метался Вовка, сын второго грибника, Матушкина. Смешной мальчишка, лохматый, как швабра, — у него шишка от укуса была на «счастливой», двойной макушке.

Сердце главврачебное упало, закатилось в самый беспросветный угол. Под врачебной ложечкой засосало от ужасного предчувствия: неведомые твари приезжали на взрослых и впивались в детей. Взрослых больных было немного, а маленькие шли чередой.

Все пошло по самому страшному сценарию: мелкотня переносила укусы тяжелее некуда. Сначала показалось, что все управляемо: острое состояние купировали, ребята ели с аппетитом, могли подраться подушками, попрыгать на койках с панцирными сетками, выпить по две-три простокваши на ночь — и вот как раз после отбоя начиналось.

Кто-то деревенел, вытянувшись, смотрели в потолок невидящими глазами — и одновременно их рвало. Кто-то, напротив, метался, как бесноватый. Кто-то свисал с кровати тряпкой, точно кости-мышцы растворились, подвывал и так слабел, что головы поднять не мог.

А наутро бац — и температура в норме, ни рвоты, ни воя. Следующей ночью — снова ад кромешный, а с восходом солнца — снова видимость порядка. И эти перепады их опустошали. Тот же Вовка Матушкин, изображая молодца, попытался сам дойти до уборной, упал у двери палаты и встать не мог, только ногами сучил, как перевернутый жук. Благоразумная Люся Кочергина и не пыталась встать. А потом попробовала сама поднять кружку, уронила ее и плакала от того, что не может вытереть лужу на полу.

Маленькие бедняги жаловались нянькам, которые поили их бульоном: ползучка какая-то, ползет — и сил нет.

Было бы время задуматься — началась бы паника, но на нее не было ни минуты. Раньше для изгнания хворей было достаточно хлорки и строгого взгляда — теперь нет. Райбольница, спокойное, размеренное заведение, кипела тревожной круглосуточной жизнью. Рук не хватало.

До выяснения всех обстоятельств дела было решено маленьких строго изолировать, но это было трудно, поскольку из «изоляционных» материалов были лишь закрытые двери.

Главврач велела носить повязки в три слоя — штат саботировал. Дышать ведь нечем! Кого рвет, кого мотает, поносись с тряпками-тазами с таким противогазом.

Но что было славно и вселяло надежду: о помощи никого не просили — не из гонору, просто не успели, но абсолютно все кинулись на выручку. Обычные пациенты стеснялись собственных мелких болячек, приставали