Дух Офуми - Окамото Кидо

– Ну вот, господин, на сегодня, пожалуй, довольно, – произнес Хансити с усмешкой, едва они покинули храмовую ограду. – Видали, как преподобный едва не затрясся?

То, как стремительно переменился в лице настоятель, и та чрезмерная, почти подобострастная учтивость, с которой он их угощал, красноречиво свидетельствовали: он сдался. И всё же в уме дядюшки оставалось одно неясное место.

– И всё-таки, – не удержался он, – отчего маленькая О-Хару кричала: «Фуми пришла»? Вот этого я никак не могу взять в толк.

– Того и мне пока неизвестно, – отозвался Хансити, по-прежнему загадочно улыбаясь. – Само дитя до такой хитрости не додумается; стало быть, кто-то его научил. Замечу лишь на всякий случай: этот монах – человек дурной славы… из той же породы, что и те, из Энмёина, – о нем и прежде доходили недобрые слухи. Оттого-то, стоило нам явиться, он и без лишних слов преисполнился страха: совесть его нечиста. Теперь, когда мы его припугнули, он, верно, больше не решится на подобные каверзы. На этом моя роль исполнена. А далее уж вам решать, как преподнести всё господину Обате. Позвольте откланяться.

У Икэнохаты они разошлись в разные стороны.

IV

На обратном пути дядюшка заглянул к приятелю в Хонго, и тот напомнил ему о светском долге – необходимости почтить своим присутствием пышное представление воспитанниц одной именитой наставницы танцев. Смотр этот устраивали в Янагибаси, и дядюшка, захватив с собой подобающее случаю денежное подношение, отправился туда вместе с другом. Среди пестрого многоцветья нарядов, в шуме праздного веселья и звонкого женского смеха они пробыли до тех пор, пока в сумерках не зажглись фонари. Дядюшка вернулся под родной кров уже в весьма благодушном хмелю, отчего в тот вечер так и не сумел навестить Обату, чтобы поведать ему о плодах своих изысканий.

Лишь на следующий день он предстал перед Иори. Об участии Хансити дядюшка предпочел не обмолвиться ни единым словом; напротив, он принял на себя вид мужа проницательного и сообщил всё так, будто дошел до истины собственным умом. С изрядной долей важности он изложил и находку в книжной лавке, и сомнительные дела храмового настоятеля. Пока он вел свой рассказ, лицо Обаты становилось всё мрачнее, точно на него ложилась тень грозовой тучи.

О-Мити немедленно была призвана к мужу. Перед ней безмолвным укором положили «Новое издание „Усузуми-дзоси“» и сурово осведомились: не этот ли призрак является ей в ночных видениях? О-Мити побледнела так, что на лице её не осталось ни кровинки, и она не смогла вымолвить ни слова.

– Поговаривают, будто настоятель Дзёэн-дзи – монах, отринувший святость и поправший обеты, – произнес муж. – Уж не ты ли, прельщенная его речами, замыслила нечто недоброе? Отвечай же всю правду!

Как ни допрашивали её, О-Мити, захлебываясь слезами, клялась, что не совершала ничего порочного. Однако она признала, что впала в тягчайшее заблуждение. После чего, смиренно взывая к милосердию, открыла супругу и дядюшке все тайники своей души.

– В дни празднования Нового года, когда я явилась в Дзёэн-дзи для поклонения, – начала она свой горестный рассказ, – настоятель, приняв меня в отдельном покое, вдруг пристально всмотрелся в черты моего лица и несколько раз тяжело вздохнул. После он едва слышно промолвил, словно обращаясь к самому себе: «Ах, сколь несчастная вам уготована доля». На том мы и расстались. Но в феврале, когда я вновь пришла в храм, он, завидев меня, повторил те же слова и вновь преисполнился печали. Мне стало не по себе, и я робко спросила: «Отчего вы так говорите, преподобный?» Тогда настоятель с глубоким состраданием молвил: «Печать дурной судьбы лежит на вас. Пока у вас есть муж, рано или поздно на вас обрушится беда, коя может стоить вам самой жизни. Благом было бы для вас остаться в одиночестве; иначе страшное несчастье постигнет не только вас, но и вашу малютку-дочь». Услышав это, я почувствовала, как сердце моё леденеет. За собственную участь я еще могла бы не трепетать, но я в исступлении стала молить его: неужто нельзя хоть как-то уберечь дитя? На что он ответил: «Узы матери и ребенка нерасторжимы. Покуда вы сами не избегнете грядущего рока, и дочери вашей не уйти от него». Когда он это сказал… когда он это сказал… вы можете вообразить, что творилось в моей душе… – тут О-Мити не выдержала и разрыдалась в голос.

– Вы, люди нынешнего склада, услышав подобное, тотчас бы усмехнулись и назвали это суеверием и глупостью, – вставил дядюшка, обращаясь ко мне. – Но в те поры люди были иного закала, а уж женщины – и подавно.

После того разговора мрачное предчувствие больше не покидало О-Мити. Какое бы горе ни стучалось в двери, думала она, пускай это и есть возмездие за грехи прошлых жизней, пусть оно падет на неё одну. Но мысль о том, что та же кара настигнет и милую О-Хару, была для матери невыносима. Это было слишком жестоко, слишком беспощадно. Разумеется, муж был дорог её сердцу, но дочь была стократ дороже. Она любила её больше собственного дыхания. И в смятенном её уме созрело убеждение, что спасти ребенка, а заодно и самой остаться в живых, можно лишь одним единственным способом: покинуть дом мужа, с которым они, казалось, никогда не ведали взаимной скуки.

Однако она не раз колебалась, раздираемая сомнениями. Так миновал и февраль. Настал праздник девочек, и в доме Обаты на ступенчатых подставках чинно расставили кукол. Взирая в сумеречном свете на это кукольное величие, над которым смутно белели и розовели нежные ветви персика, О-Мити с тоской спрашивала себя: удастся ли ей в следующем году, и через год, и через многие годы так же благополучно праздновать Хина-мацури? Будет ли её дочь по-прежнему невредима? Кого из них двоих – проклятую мать или безвинное дитя – первой настигнет рок? Этот страх и эта скорбь столь переполнили её существо, что в тот год она не смогла захмелеть даже от сладкого белого вина.

Пятого числа кукол прибрали. И хотя сей обряд был привычен, расставание с ними показалось О-Мити особенно зловещим. После полудня того же дня она читала книжку, принесенную разносчиком, а О-Хару, прильнув к её коленям, бездумно разглядывала картинки. То была та самая «Усузуми-дзоси». В том месте повествовалось о служанке по имени О-Фуми, которой жестокий хозяин повелел принять смерть в глубоком пруду среди ирисов, и о том, как её неприкаянный дух явился после госпоже дома, чтобы возроптать