Исповедь жертвы - Дебора Массон

был пульс – был! Я чувствовал его. Слабый, но поднимающий кожу под моими пальцами. Говорящий мне, что она все еще была здесь – живая. Безмолвно кричащий мне: «Не смей отпускать меня, папочка».

Она дышала. Вместе со мной. Я видел это – ее грудь поднималась и опускалась, когда я вдувал воздух в ее легкие. Когда, мигая сине-белыми огнями, машина «скорой помощи» на предельной скорости влетела через узкий, обнесенный каменными колоннами вход в Уэстберн-парк; ее колеса разрывали мокрую траву, а сирена вопила во всю мощь, пока они пересекали поле, чтобы добраться до нас.

Я дышал ради нее, вместе с ней, мы были единым целым – кожа к коже, соприкасаясь через тонкую завесу между жизнью и смертью.

Ты моя.

А я твой.

Ты весь мой, папочка.

Я весь твой, детка.

Я повторял это про себя снова и снова. Всю дорогу, до тех пор, пока ей не вставили трубку, а затем, по-видимому, перенесли ее через поле в машину «скорой помощи». Я следовал за ними, удивляясь, кто или что приводит в движение мои конечности, и изо всех сил старался не упустить ее из виду.

Втиснулся в салон за врачами, отказываясь слушать что бы то ни было, пока они неохотно запихивали Бруно в переднюю часть машины, и держал ее ручку, раз за разом повторяя, что все будет хорошо. Я держал ее.

Ты моя, а я твой.

Я бы ни за что не допустил, чтобы с ней случилось что-то плохое. Никто и не собирался отпускать ее.

Мгновения казались вечностью, пока «скорая помощь» стремительно неслась мимо светофоров, и мне чудилось, что прошли уже часы, а не минуты, ведь отделение неотложной помощи было буквально в двух кварталах от парка. И вот мы прибыли: мою руку силой отняли от ее, чтобы вытащить Хоуп из машины «скорой помощи», а я остался позади, когда мою девочку поспешно унесли на носилках через двойные двери, грохоча ими по асфальту. Когда мне сказали подождать в приемной, я кричал внутри себя; быть может, наблюдая, как за врачами захлопываются двери, забирая у меня мою Хоуп, мою надежду, я кричал и снаружи, я не знаю.

Я понятия не имею, как долго просидел в той приемной. Как много времени потребовалось окружающему миру, чтобы я снова начал осознавать его. Это было уже сильно после того, как администратор сказала мне, что пса нужно увести. Через некоторое время она предложила взять его к себе, если за ним больше некому приглядеть, кроме меня. Она заверила меня, что Бруно прекрасно проведет ночь с ее собаками, пока я жду новостей. Мы могли бы обменяться номерами телефонов, чтобы не потеряться. Ее доброта почти сломила меня, а потом я понял, что именно она говорила. «Если за ним больше некому приглядеть». Но у меня была ты, Бет. В той же самой больнице, на смене, и даже не подозревающая, что мы здесь.

Ни один отец и ни один муж никогда не должен делать такой звонок, не должен произносить подобные слова. Никогда не должен слышать молчание своей жены, а затем ее вой, как у раненого зверя.

Не должен видеть, как его жена бежит в отделение неотложной помощи. Не узнавать женщину, которую он любит, из-за боли, запечатленной на ее лице, из-за агонии, сковывающей ее тело. Когда я бросился подхватить тебя, прежде чем ты рухнула на пол, ни ты, ни я не имели ни малейшего представления, что это будет последний раз, когда я тебя обнимаю.

В конце концов мы оба уселись на жесткие пластиковые стулья, сгорбившись, держа в руках чашки с давно остывшим кофе и мечтая, чтобы черные стрелки на белых пластиковых часах над стойкой администратора сдвинулись с места, чтобы эти двойные двери распахнулись и принесли нам известия о нашей дочери. И в то же время желая остановить эти часы, повернуть их вспять. Наконец двери перед нами открылись, и суровый врач в мятом белом халате провел нас в тихий кабинет в стороне. Я молился, чтобы его лицо смягчилось, ждал, когда он улыбнется и скажет, что все это ужасная ошибка. Что с моей дочерью все в порядке.

Но она была далеко не в порядке. Все было настолько плохо, насколько это вообще было возможно, и все же она все еще была здесь, со мной. По его словам, длительное отсутствие кислорода спровоцировало смерть мозга.

Я отрицательно замотал головой. Она тряслась все быстрее и быстрее, пока я доказывал ему, что она дышала. Я дышал за нее. Она находилась без кислорода совсем чуть-чуть.

Навязчивый голосок в моей голове шептал, что она была лишена кислорода, пока лежала лицом вниз в том ручье, пока я бежал к ней. А еще, что я оценил безопасность Бруно выше ее. Хотя уже тогда знал, что если с Хоуп что-то случится… Если она… То я больше никогда не смогу смотреть на эту собаку.

А потом врач сказал, что, возможно, у нас есть проблеск надежды. Что в ближайшие дни они проведут анализы, чтобы выявить какую-нибудь мозговую активность.

Те дни были проведены в надежде и молитвах; мы с тобой отдалились еще больше, хотя, казалось бы, нам, наоборот, следовало цепляться друг за друга изо всех сил. Когда же мы снова оказались в этом кабинете, мы испытали ужасное чувство опустошения. На этот раз нас спросили о возможности отключения аппаратов, поддерживающих ее жизнь. Спросили, готовы ли мы согласиться на убийство нашей дочери.

Я ожидал, что ты будешь так же непреклонна в ответе, как и я. Скажешь, что это не произойдет ни при каких обстоятельствах. Какой же шок я испытал, когда ты молча кивнула, и по твоему лицу потекли слезы. Ты даже не взглянула в мою сторону. Не спросила, согласен ли я.

– Так будет лучше, – всхлипнула ты, когда мы остались одни. – Они больше ничего не могут сделать. – Ты захрипела. – Она ушла.

Ты больше не смотрела на меня. И тогда я тоже ушел. Дверь того тихого кабинета захлопнулась с глухим стуком, отозвавшимся эхом по всему коридору. Мне следовало остаться. С тобой. Но я не доверял себе из-за бурлящей внутри ярости. Из-за горя. Из-за отчаяния. От невозможности остановить происходящее меня охватила безнадежность; я не мог ничего исправить. Я нарушил обещание, что не допущу, чтобы с ней случилось что-то плохое. И теперь я должен был ее отпустить.

Однако ничто не могло подготовить меня к тому, что ты сделала дальше. Ты приняла решение, заранее ожидая, что я с ним