Дом кости и дождя - Габино Иглесиас

– И?

– Понимаешь, от тел нелегко избавиться, – сказал он, переходя чуть не на шепот. – Я думаю, Папалоте придумал эту историю про чудовище, чтобы отпугнуть людей. Он убивает и скармливает тела каким-то чудовищам, которые живут на рифе. Слишком уж это удобно. Это ужасает. Даже если там есть всего толика правды, то этот хер моржовый неприкосновенен. Понимаешь? Он выдумал всю эту хуйню, чтобы сделать себя в некотором роде легендой.

Да, конечно, но у этой истории должно быть еще дополнение. Мы оба упустили некоторые стороны. Зачем тащить тела сюда в неблизкий путь? Зачем делать это с такой частотой, если никто не приходит проверять, так это или нет?

Я посмотрел на Бимбо. Он что-то бормотал и смотрел на свой телефон. Выглядел он крупнее и сквернее обычного. Его прозвище больше к нему не подходило. Он перестал быть Бимбо, сейчас он был похож на Андреса.

Бимбо много раз предлагал несбыточные планы, но сейчас он говорил мне об очевидном варианте, которого я даже не заметил, хотя во мне и развивалась некая мания толкования того, что за херня происходит на рифе. Ярость бушевала во мне, но меня вполне устраивало, что я нахожусь здесь рядом с ним. Океан без устали, как и всегда, делал свое дело. Его бесконечное пение обычно было музыкой для моих ушей, но на сей раз оно воспринималось мной иначе. На сей раз песня океана была угрозой, исходящей из его темного сердца.

Мы прогулялись еще немного. Минут десять или пятнадцать спустя к нам подъехал пикап и остановился близ нашего фургона. В кузове пикапа сидели четыре человека. Как только машина остановилась, один из них – высокий, изможденный, в драных джинсах, без футболки, с коричневым торсом, исписанным тюремными чернилами, – поднялся, спрыгнул на землю и сказал что-то о свете. Он говорил, не вынимая изо рта сигарету, прилипшую к его губам, отчего все им сказанное становилось неразборчивым.

Потом поднялся второй. Он оперся двумя руками о борт пикапа и выпрыгнул из кузова. Это был Генри. Он разговаривал с другим чуваком – неопрятным афро, который, казалось, не спешил выходить из кузова. Генри, не прекращая говорить, подошел к мужику, который выпрыгнул первым и теперь стоял по другую сторону пикапа. Он кинул взгляд в нашу сторону, установил со мной глазной контакт. Мое сердце остановилось. Потом Генри отвернулся и кивнул. Я сделал себе заметку на память: когда все это кончится, найти его, дать ему денег и купить еду. Потом я вспомнил имя его матери. Джудит. Она умерла от рака. Я всегда уважал Генри, потому что он был хороший мужик, но, услышав, что он говорил о своей матери в машине Бимбо, я изменил свое мнение о нем. Его наркомания не имела значения; он был человеческим существом, чья жизнь была полна скорбей, как и у всех нас. А еще мы оказались здесь благодаря ему. Мы были его должниками. Может быть.

Бимбо молча стоял рядом со мной, переводя взгляд с воды на пассажиров пикапа, на свой телефон, который он держал в правой руке и на который переводил взгляд каждые несколько секунд. Он ждал известий от Таво и Пола. Оба пугающе молчали.

Водительская дверь пикапа распахнулась, и из машины вышел высокий человек со свежей стрижкой фейд. Рауль. На нем были оранжевые бермудские шорты, теннисные кроссовки и просторная белая футболка, под которой скрывался пистолет. Он оказался гораздо выше, чем я предполагал, а лицо у него было до странности плоским. Нос сидел на его лице, словно какое-то сгорбившееся существо. На первый взгляд он напомнил мне лягушку.

Рауль не стал закрывать дверь и глушить двигатель, он подошел к машине сзади, опустил ее задний бортик. Черный человек поднялся на ноги, издав громкий стон и, держась за боковину кузова, словно у него что-то болело, спустился на землю. Наконец встал на ноги последний из тех, кто сидел в кузове. Он был более тощим, чем Генри, в почти черных от грязи джинсах, а цвет футболки на нем был камуфляжной смесью пятен, пота и того цвета или цветов, который она имела изначально. Его предплечья выглядели так, будто кто-то погасил о них сотню сигарет. Несмотря на состояние его одежды, он был чисто выбрит, а его волосы, хотя и непричесанные, видимо, стриглись не далее чем две-три недели назад.

Когда все пассажиры оставили кузов, Рауль сказал что-то и большим пальцем, повернутым вниз, показал на пикап. И тогда я заметил, что в кузове черный брезентовый сверток, дважды обмотанный белым шпагатом. Генри и человек, который выпрыгнул первым, ухватили брезент. Судя по размерам и по тому, какие усилия им приходилось прикладывать, стаскивая его, не говоря уже о том, что у нас имелись кое-какие предварительные знания на сей счет, в брезент было завернуто тело.

Услышать о чем-нибудь ужасном и увидеть это ужасное своими глазами – две самые полярные вещи в мире. Я не верил, что Генри нас обманывает, но при этом с трудом верил тому, о чем он рассказал нам в машине Бимбо. Я отчаянно пытался придумать объяснение, которое исключало бы трупы. Тут не могло быть никаких монстров, питающихся человеческим мясом. Эту теорию подкрепляли и слова Бимбо. Я хотел верить голосу разума и положиться на Бимбо, думать, что это всего лишь способ, выдуманный Папалоте: убить одним выстрелом двух зайцев – избавиться от улик и создать городскую легенду.

Мне это не удалось.

Все складывалось. Здесь были Рауль, Генри и другие. В пикапе привезли и тело.

В океане точно водились монстры.

Рауль прокричал что-то, и двое стоявших в стороне вернулись к пикапу, чтобы помочь с телом. Все вместе они вытащили его из кузова и понесли к воде. Подойдя к кромке берега, они остановились и положили тело на землю. Человек, который выпрыгнул первым, засеменил назад к пикапу, открыл пассажирскую дверь, отодвинул назад кресло, поискал что-то несколько секунд и появился с бухтой веревки. Он надел бухту на правую руку, накинул ее на плечо и вернулся к своим товарищам.

Не сказав больше ни слова и не совершив никаких церемоний, четверка подняла брезентовый сверток – в котором, как я не сомневался, находилось тело, – спустилась в воду и медленно двинулась в сторону рифа.

– Приглядывай за ним, – сказал Бимбо, глядя на Рауля. Голос его звучал тихо и был наполнен чем-то странным, чем-то, что не могло быть яростью, ненавистью, тревогой или страхом.

Рауль закурил сигарету и оперся спиной о пикап рядом