Русские поэты. Предсказанный уход - Олег Алексеевич Шаповалов

и скрупулезно выполнять обязанности секретаря Андрея Белого. В марте 1925 года они поселяются в Кучине под Москвой, и литературный процесс заметно оживляется. И облегчается – благодаря Клоде.

Он много работает – пишет новое, переиначивает старое, его охотно печатают, советская власть не гнобит. Клодя, которую он в Берлине едва не спустил с порога, теперь его всё. В письме Маргарите Морозовой он называет К.Н. «солнцем своей жизни», «солнцем, вставшим именно тогда, когда я думал, что для меня все кончено, и оттуда, где, казалось, были погашены все огни».

Еще они с Клодей не забывают путешествовать, чтобы дать себе передых от литературных трудов. Маршруты проложены в основном на юг, туда где тепло, солнечно и персики с айвой так и падают сами прямо в рот: Грузия, Армения, Крым. Лето 1930-го они проводят в Судаке (не надо бы, не надо бы уже принимать столько солнечных ванн, из-за них прольются горькие слезы!) и на пару дней приезжают в Коктебель. Это будет последняя встреча Андрея Белого с поэтом-символистом Максимилианом Волошиным, 11 августа 1932 года друг уйдет из жизни.

А что же муж Клавдии Васильевой, добрейший доктор Петр Васильев? Он хоть как-то реагирует на то, что у него жену увели? Никак. Муж, как говорится, объелся груш. Развода ей не дает, но жить с Белым не мешает, весь погружен в антропософию.

Разгром московских антропософов

Беда пришла весной 1931 года, откуда и не ждали, а надо было ждать – с Лубянки. Официально Московского антропософического общества не существовало, оно давно было запрещено, но адепты учения Рудольфа Штейнера тихо, мирно продолжали общаться, объединившись в кружки. Чекисты решают, что пора додавить это «гнездо с вредными насекомыми». С апреля по май тремя волнами проходят аресты антропософов.

Всего к делу «подошьют» 27 человек, всех их Белый знал, многие были его друзьями. Самое страшное – среди задержанных окажется и его Клодя. За ней приедут в Детское Село, где, оставив Кучино, К.Н. и Белый жили и работали по приглашению Иванова-Разумника в его доме (Октябрьский бульвар, 32).

Белый в полном отчаянии. Еще не зная масштабов проводимой «зачистки», он пишет другу и активисту-антропософу П. Зайцеву (тот тоже будет арестован):

«О себе – не пишу, ибо меня – нет; я – с ней до такой степени, что ощущаю себя в Детском, как тело без души; вся ставка на твердость; не жизнь, а миллион жизней мне – она. После того как взяли её, сутки лежал трупом; но для неё в будущем надо быть твердым; и я… возьму себя в руки».

Мужа К.Н. Петра Васильева арестовали еще 8 мая, и вместе с ним увезли на Лубянку огромный сундук с рукописями Белого. Он хранился в квартире в Долгом переулке, где проживали мать Клоди Анна Алексеевна, брат Владимир Николаевич и Петр Васильев, которого с Клавдией теперь связывали только дружеские отношения.

Белый поначалу даже не знал, куда именно увезли его Клодю, в Москве ли она или где-то еще. Когда вся неприглядная и пугающая картина открывается, Белый начинает действовать.

Он пишет письмо Горькому, обрисовывая их с Клодей страшные обстоятельства, просит защиты. Пишет заявления в Коллегию ОГПУ, пытаясь доказать невиновность московских антропософов, его друзей. Но кто в этой карательной организации станет придавать значение его писаниям… Белый понимает, что нужна личная встреча с большими начальниками.

В письме Вс. Иванову, про которого говорили, что у него есть знакомства среди чекистов, 9 июня Белый спрашивает:

«Куда обратиться, к кому обратиться? К Агранову, Катаняну, Сталину, Калинину? Лично ли, с бумагой ли? Говорят, – Вы знакомы с Аграновым; можно ли к нему прийти по-человечески и сказать: Так и так! В последнем бы случае я сказал: «Пусть «Дневник» мой (за 6 лет) изучают года; хотя там вписан ряд начатых работ, я подожду. Но верните книги, рукописи явно литературоведческие».

Через Зинаиду Райх, супругу знаменитого режиссера Всеволода Мейерхольда, про связи которого на самом «верху» Белый наслышан, он обращается к нему с просьбой помочь встретиться с кем-либо из чекистов, ведущих следствие, лучше всего с начальником, которому он бы передал рукописи и бумаги, доказывающие невиновность К.Н. Васильевой и других антропософов.

Просьбы были не напрасны. План сработал прежде всего благодаря участию Мейерхольда.

27 июня Андрей Белый получил аудиенцию не абы у кого, а у самого Якова Агранова, заведующего Секретно-политическим отделом ОГПУ, члена Коллегии и главы «Литконтроля» ОГПУ.

На свободу с чистой совестью

Агранов вообще-то был страшным человеком, причастным к расстрелу Николая Гумилева, репрессиям в отношении многих представителей творческой интеллигенции. Писательская кровушка для него была так, жидкой водицей.

Для Белого все могло бы обернуться очень плохо, он вообще бы не вышел с Лубянки, поскольку подозревали, что он не просто якшается с антропософами, а есть их идейный вождь. Да Белый и сам удивлялся, почему его до сих пор не взяли. Как позже выяснится, дело Белого было выделено в отдельное производство. Брать его не торопились, видимо опасаясь большого резонанса – все-таки всемирно известный писатель, учитель Джойса и т. д.

Белый благодарил Мейерхольда за устроенную встречу:

«…путь к Агранову я нашел через Тебя: 27 июня Агранов принял меня, позволил горячо, до конца высказаться, очень внимательно отнесся к моим словам, так что я вынес самое приятное впечатление от него».

Поразительно, но не прошло и недели, как К.Н. Васильеву и ее мужа П.Н. Васильева освободили!

Вскоре после этого, 18 июля, Борис Бугаев и Клавдия Васильева оформят свой брак в ЗАГСе. В документ впишут ее новую фамилию – Бугаева.

«Нас навсегда соединило с Клодей ГПУ», – шутил Белый. И сообщал своему другу П. Зайцеву: «Клавдия Николаевна теперь и внешне поручена мне, как жена (мы с ней и с Петром Николаевичем были в Загсе согласно уговору дружескому: он с ней развёлся, а я – зарегистрировал наш «брак»); так выпрямилась кривизна отношений нас троих друг к другу в прямоту».

Приговор по «делу антропософов» был оглашен 8 сентября 1931 года. Он оказался сравнительно мягким. В отношении Васильевой (теперь уже Бугаевой) и ее бывшего мужа – лишение права проживания в 12 пунктах (городах) «с прикреплением к определенному местожительству сроком на три года». При этом «приговор считать условным, из-под стражи их освободить».

Также «прикрепили» на три года к определенным городам большинство осужденных адептов Штейнера. Посуровей обошлись с П. Зайцевым (ссылка на три года в Казахстан), Б. Григоровым и А. Петровским («заключить в концлагерь сроком на 3 года»). Петровский в итоге был отправлен этапом на строительство Беломорско-Балтийского канала, где осталось немало