Адепты Формы - Ярослав Кирилишен

вижу девочку, которая не разговаривает четыре года, — голос Вайднера сломался. — Вижу мальчика, который звал маму в темноте. Вижу отца, который сидит у кровати дочери каждый день — три года — и знает, что она не проснется.

Он закрыл лицо руками.

— Я сделал это. Я. Не система. Не обстоятельства. Я.

Тишина. Долгая, тяжёлая.

— Да, — сказала Форма. — Ты.

— Что теперь? — Вайднер убрал руки от лица. Посмотрел в темноту в том направлении, где, как он чувствовал, была Форма. — Ты пришла за платой? Я понимаю. Я готов.

— Готов к чему?

— Смерть, безумие… К чему угодно. Ко всему, что я заслужил.

— Смерть в твоем случае милость, — сказала Форма. — Безумие будет воспринято как побег.

— Тогда что?

Пауза. Темнота вокруг них сгустилась до максимума.

— Ты всю жизнь искал чудо, — произнесла Форма. — Не верил в него, но искал. Хотел доказать, что мир больше, чем кажется. Что за видимым всегда есть невидимое.

— Да.

— Вот, ты нашел меня. Изучал меня. И в глубине души надеялся, что однажды поймешь. Что тебе откроется дверь. Что тайна станет твоим знанием.

— Да, — прошептал Маркус. — Это… это было всё, ради чего я жил.

— Эта надежда — единственное настоящее, что у тебя было. Единственное, что отличало тебя от машины. Надежда на чудо. На тайну. На то, что мир не заканчивается там, где заканчивается твое понимание.

Вайднер слушал. Сердце билось быстро и неровно.

— И это моя плата, — голос Формы стал холоднее, — я у тебя это заберу.

— Что? — Маркус не понял. — Что ты заберешь?

— Возможность.

Слово упало в тишину.

— Ты проживешь остаток жизни, — продолжала Форма, — зная, что чудо существует. Ты видел меня. Ты слышал меня. Ты точно знаешь, что я реальна. Что за этим плоским миром есть нечто другое.

— Да…

— Но с этого момента для тебя это будет закрыто. Навсегда.

Вайднер побледнел.

— Что это значит?

— Ты будешь невидим для меня, — ответила Форма. — С этого момента и до конца твоей жизни. Ты можешь чертить круги, произносить слова в ритуалах, проливать кровь. Я не услышу. Не отвечу и не приду.

— Не-е-е-ет…

— Ты можешь со всей силы кричать в пустоту, умолять, торговаться. Но я не услышу. Другие силы, которые больше человека, не увидят тебя. Ты станешь никем для всего, что выходит за пределы обычного мира.

— Это невозможно, — прошептал Маркус. — Ты не можешь…

— Могу. И делаю. Баланс восстановлен.

— Подожди, — Вайднер протянул руки в темноту. — Подожди. Я понял. Я действительно понял. Я видел их, всех этих людей. Я чувствую… впервые за много лет, чувствую. Разве это не важно?

— Важно, — согласилась Форма. — Для тебя.

— Тогда дай мне шанс! Я исправлю. Найду эти семьи. Помогу им. Отдам всё, что у меня есть.

— Ты не можешь исправить.

— Могу попытаться!

— Ты вернешь голос девочке, которая молчит четыре года? Ты вернешь мальчику, который боится темноты, веру в безопасный мир? А отец у кровати дочери? Ты разбудишь ее?

Вайднер молчал.

— Некоторые вещи нельзя исправить, — сказала Форма. — Можно только нести. Ты будешь нести это, Маркус. Каждый день. Каждое лицо, которое ты видел сегодня, отныне будет с тобой. Навсегда.

— И при этом… — голос Маркус сорвался, — при этом ты закроешь для меня единственное, что имело смысл?

— Да.

— Почему⁈

— Потому что это и есть баланс, — ответила Форма. — Ты забирал у людей надежду. Теперь ты теряешь свою. Ты отнимал у них веру в чудо. Теперь я отнимаю чудо у тебя. Не как наказание — как равновесие.

Темнота начала медленно, постепенно отступать. Сначала стены церкви проступили из мрака. Потом — скамьи, алтарь, свечи. Обычный мир возвращался фрагмент за фрагментом.

Вайднер стоял на коленях посреди прохода. Не двигался. Не пытался встать.

— Прощай, Маркус Вайднер, — сказал голос Формы. Уже тише. Уже дальше. — Ты хотел понять меня. Теперь ты понимаешь, но знание не принесет тебе радости. Ты искал чудо. Теперь ты знаешь, что оно реально.

— Подожди…

— Живи, — продолжала Форма. — Живи долго. Неси то, что видел. Помни каждое лицо. И знай, что с каждым из них ты мог бы говорить. Мог бы просить прощения. Мог бы пытаться искупить. Но со мной — никогда. Для меня ты больше не существуешь.

Голос затих. Свет вернулся полностью и резко. Церковь стала такой, как раньше, скамьи, алтарь, свечи у стен.

Форма ушла. Вайднер остался.

Тишина. Обычная тишина. Не та живая и дышащая, а простая. Тишина пустой церкви в будний день.

Антон Леван стоял у скамьи, смотрел на человека, который еще час назад объяснял ему, что они одинаковые, который несколько минут назад улыбался улыбкой победителя. Теперь это другой человек.

— Вайднер, — окликнул Антон.

Тот не ответил, сидел на коленях, глядя в пол. Губы беззвучно шевелились, как в молитве.

— Маркус.

Медленно, очень медленно, он поднял голову. Глаза красные, мокрые. И в них появилось что-то, чего Антон никогда раньше не видел в этом человеке. Боль. Настоящая, человеческая боль.

— Я видел их, — прошептал Вайднер. — Всех. Каждое лицо.

— А теперь?

— Теперь… — Маркус открыл глаза, посмотрел на Антона. — Теперь я буду видеть их каждый день. Каждую ночь. До конца жизни.

Он встал. Медленно, как старик. Ноги дрожали. Он прошел к скамье. Сел. Опустил голову на руки.

— Уходите, Антон, — прошептал он, не поднимая глаз. — Вам здесь больше нечего делать.

— А вы?

— А я… — Вайднер помолчал. — Я посижу. Подумаю. О том, что видел сегодня.

— И потом?

— Не знаю, — он поднял голову. В его глазах впервые была честность. — Может, найду эти семьи. Попробую помочь. Это, конечно, ничего не изменит. Но я должен… должен попробовать.

— Форма сказала — некоторые вещи нельзя исправить.

— Знаю, — Маркус кивнул. — Но можно нести. Это она тоже сказала.

Антон смотрел на человека, который час назад был врагом. Он похищал детей, ломал семьи, считал себя выше всех. И вот сейчас злодей сидел в пустой церкви. Сидел сломленный, но не уничтоженный. Сидел с грузом, который будет нести до конца.

— Прощайте, Вайднер, — бросил Антон.

— Прощайте.

Леван пошел к выходу, но у двери остановился. Обернулся.

— Вайднер.

Тот поднял голову.

— Вы сказали, что мы одинаковые. Что разница между нами — лишь иллюзия.

— Я ошибался.

— Да.

Антон помолчал и добавил:

— Разница в том, что я всегда видел людей. Именно людей, а не данные о них. Да, это больно. Да, это мешает. Но это единственное, что имеет значение.

Леван вышел.

Глава 22

Последствия

Небольшое кафе на окраине Праги было почти пустым: три столика, барная стойка, пожилая женщина за кассой. В