Зарубежный детектив 2026-9 - Джон Бердетт

много лет, но сейчас мерещится, будто Аманда меня презирает. В глаза быстро бросается обхватывающее ее шею кожаное украшение с небольшим металлическим кольцом, и я удивленно вскидываю брови. Не так много я знаю о молодежной моде, но отчего-то кажется, что ошейники – ничего другого украшение не напоминает – входят в нее едва ли. Или я так сильно отстал от жизни?

– Здравствуй, Аманда. – Я стараюсь быть дружелюбным и улыбаюсь ей, жестом приглашаю сесть, но не рядом, а на стоящий напротив диван. – Присаживайся, пожалуйста.

Приглашение она не принимает. Ощетинившись, прислоняется плечом к дверному косяку и скрещивает руки на груди. Смотрит на меня так, словно больше всего хочет высказать, что думает об отце, обо мне самом и о нашей безумной идее. Что ж, не могу сказать, что не понимаю ее.

– Обойдусь. Вы же понимаете, что у меня нет никакого желания перед вами распинаться? – вскидывает брови Аманда. Ее взгляд кажется тяжелым и подозрительно блестит. Возможно, что Рейнард не ошибся, когда говорил, будто дочь увлеклась таблетками. – Не знаю, что наговорил вам отец, но мой ответ на любые ваши вопросы и предложения – нет.

Категорично. До ее прихода я еще думал обсудить с ней жизнь и выяснить, отчего Рейнард не находит себе места, а сейчас понимаю, что сделать это будет куда сложнее, чем представлялось. Аманда – такой же тяжелый человек, как и ее отец.

– Понимаю, конечно. И все же присядь, пожалуйста. – Я еще раз киваю в сторону дивана и ловлю себя на мысли, что отношусь к Аманде скорее как к собственной дочери. Рейнард переоценил мой потенциал, когда настаивал на браке. – Я не буду принуждать тебя взять и послушаться Рейнарда, тем более что ты уже состоишь в отношениях.

Она недоверчиво щурится, но все-таки проходит глубже в гостиную и садится на диван: буквально падает на него, разрушая образ мрачной леди, созданный одеждой. Аманда не закидывает ногу на ногу, не пытается держать спину ровно, а просто облокачивается на спинку дивана, слегка сутулится и кривит губы в ухмылке.

– Дайте угадаю, отец сказал вам, что у меня болезненная привязанность не только к мужчинам постарше, но и к мужчинам, похожим на Лоуренса Роудса? – вдруг смеется она, но быстро замолкает, сводя брови. – И решил, что брак с тем, кто мне в отцы годится, станет для меня спасением и путем к свету? Спорю, именно такими словами он и пользовался. Наверняка еще не забыл упомянуть, что в общежитии университета я упиваюсь вусмерть, устраиваю оргии и рисую картины в пьяном угаре. Спасибо, что до рисования картин прямо во время оргий он додуматься не в состоянии.

Ее слова ставят меня в тупик. В последний раз мы с Амандой виделись, когда той едва исполнилось четырнадцать, и тогда она казалась кроткой, спокойной девочкой: разговаривала редко и приглушенно. Сейчас Аманда не стесняется в выражениях и разговаривает так, словно я один из ее однокурсников и сидим мы не в гостиной моего дома, а где-нибудь в институтском кафетерии.

Я не понимаю многого не только в молодежной моде.

– Можно и так сказать, – тяжело выдыхаю я. – Но пойми и его, Аманда, он просто переживает за тебя. Отношения с людьми постарше – это всегда риск, особенно когда они начинаются так рано.

– Поэтому он пытается выдать меня замуж за кого-то еще старше? Я бы сказала, что это хорошая шутка, но с чувством юмора у отца проблемы. Да и ни его, ни вас не должны волновать мои отношения, даже если бы мне вдруг приспичило упасть в объятия самого Лоуренса, будь он жив.

Несколько мгновений она смотрит на меня серьезно, а потом вдруг громко и весело смеется. Что смешного? Из-под сместившегося ворота платья выглядывают желтеющие синяки. Аманда успокаивается и поправляет одежду, а на запястьях под длинными рукавами виднеются красноватые отметины, будто от веревок.

Что же у нее за отношения, если на теле остаются такие следы? Или дело не в них, а в образе жизни? Опасения Рейнарда становятся все понятнее. Мне тоже не хочется видеть, как она губит свою жизнь, вписавшись в дурную компанию или связавшись с жестоким человеком.

– О себе он переживает, ага, – продолжает она. – О том, что на него кто-нибудь не так посмотрит, или о том, что у меня еще сильнее поедет крыша и я опозорю его святой род. Вы же много лет с ним общаетесь, неужели еще не поняли, что он за человек?

– В том-то и дело, что он не такой ужасный, каким ты его себе представляешь, – снова вздыхаю я. Аманда ни за что мне не поверит. – У него тяжелый характер и много предрассудков, но он все-таки твой отец, и я уверен, что он тебя по-своему любит.

– Как инвестицию? Спасибо, но я предпочитаю другие виды любви.

Разговор с ней напоминает попытку убедить в чем-то стену: любые слова отскакивают от нее и рикошетят обратно. Я едва ли найду аргументы, способные убедить Аманду в неоднозначности ситуации. Точно так же как не нашел аргументов и в разговоре с Рейнардом, ведь он так и не отказался от идеи организовать этот изначально обреченный на провал брак.

Гласс – семья уверенных в своей правоте упрямцев.

– Твое право. – Я на мгновение прикрываю глаза и вновь пытаюсь поймать ее взгляд. Аманда смело смотрит в ответ. – Но так как я все-таки не твой отец, скажи мне, Аманда, в твоей жизни точно все в порядке? Все эти синяки и ссадины не появляются просто так, и я не уверен, что в институте искусств можно заработать такие отметины.

Ее взгляд мгновенно меняется. Становится острее, жестче и серьезнее. Она словно оценивает меня, решает, можно ли что-то мне рассказать. Впервые в ее глазах отчетливо читается неприязнь.

А потом она вновь ухмыляется. Гадко. Господи Иисусе, я помню ее совсем другим человеком!

– Вы действительно не мой отец, – медленно говорит она. Так, словно я не понимаю очевидных вещей. – И если моя жизнь никак не касается родного отца, то вас и подавно не должна. Не буду спрашивать, зачем вы пытались заглянуть мне под платье – оно же глухое, и я несколько раз проверила, не видно ли чего-нибудь из-под воротника. Вы извращенец?

– Это не шутки, Аманда, – поджимаю губы я.

– Так я с вами и не шучу. Если у меня будут какие-то проблемы – я обращусь в полицию или позвоню психиатру. Говорить по душам с отцом или даже с вами я стала бы в последнюю очередь.

В