Зарубежный детектив 2026-9 - Джон Бердетт

Лоуренс

04/2018

I’m feeling so incomplete

So don’t even try to retreat

I’ll conquer and override

Your soul and my soul collide

DHeusta feat. Dawko – Darkest Desire

Удивительно, как быстро летит время: кажется, будто все это случилось только вчера, а прошло уже почти пятнадцать лет.

«Я все понять не могу, почему ты не хочешь замечать красоту этого мира. – По сей день помню звонкий надоедливый голос матери. Излишне оптимистичный, правильный и всегда такой жизнерадостный, будто она и впрямь знала что-то об истинной красоте мира. – Оглянись вокруг, каждый человек по-своему прекрасен, Лоуренс».

В тот день у моей светловолосой матери в руках красовался букет ярко-красных лилий, и это единственное, что я запомнил. Все остальные события смешались между собой и всплывают в памяти нечеткими пятнами. В те годы я увлекся рисованием как единственным способом запечатлеть окружающий мир таким, каким видел его сам.

Рисование меня не удовлетворяло, и вслед за ним пришли попытки подарить красоту – ту, которую отказывались видеть другие, – живым существам. Например, соседской кошке: ее нашли лишь спустя несколько долгих недель, и никакой красоты к тому моменту уже не осталось. Тогда я понял, что картины хороши лишь в первые дни после написания.

Одно увлечение сменялось другим – это были попытки найти удовлетворение в том изяществе, которое все-таки умудрились создать люди за свою историю. Я пробовал найти себя в игре на скрипке и фортепиано, в истории живописи, в театральных постановках и актерском мастерстве, однако чего-то всегда не хватало. Казалось, в большинстве произведений недоставало искры – яркой, способной затронуть струны души и вывернуть зрителя наизнанку.

Эта искра – человеческая жизнь, способная превратить любое произведение, даже самое скучное, в увлекательное и красочное представление.

Нормы морали, сочувствие, сопереживание – я отбросил их в сторону во имя настоящего искусства. Обременял ли я себя ими хоть когда-то? Сейчас кажется, будто нет. С самого детства учился играть по установленным в обществе правилам, но никогда не видел в них смысла. Я умею демонстрировать людям эмоции, какие они так хотят видеть, и когда-то научился считывать и распознавать чужие, с тех пор никто и не задумывается о том, насколько безразличны мне все эти переживания на самом деле.

В какой-то момент я перестал видеть в людях людей. Все они – уродливые и обезличенные холсты: какие-то привлекают внимание и требуют написать на них картину, другие же настолько серы, скучны и посредственны, что за них даже не цепляется глаз. Я смотрю на них изо дня в день, приглядываясь, рассматривая и выискивая нечто особенное.

Я заглядываю в полные жизни – или совершенно ее лишенные – глаза холстов и не вижу в них ничего из того, что хочется увидеть. Толику понимания, искру творца точно такую же, какую изо дня в день я замечаю у себя.

Годами мое творчество оставалось недооцененным, непонятым обывателями, которые разглядывали мои картины и хватались за сердце. Несколько раз я замечал, как людей выворачивало наизнанку от произведений искусства, вот только совсем не в том смысле. Люди скучны, они не в состоянии понять моего гения.

И мать тоже не поняла. Ее тело нашли на следующий день: израненное, с тогда еще целой грудной клеткой, но с шестнадцатью распустившимися на коже лилиями. Срезанные ткани не срослись, раны не зажили, и запекшаяся кровь создала мой любимый оттенок красного.

Тогда меня впервые назвали убийцей, пусть и за глаза.

В тот день мать оказалась действительно прекрасна, даже если сама того не поняла. С того самого дня я жду того, кто все-таки поймет.

– Когда ты снова будешь рисовать, Мастер? – Голос девчонки вырывает меня из плена собственных мыслей, заставляет лениво приоткрыть глаза и взглянуть на нее. Она рисует сама: делает обычные наброски карандашом, сидя на кровати.

Но это не единственный ее талант – она отлично пишет инструментами на телах холстов, пытаясь превратить их в настоящие шедевры. Ей идет блеск в глазах и покрытые кровью перчатки, подходит роль целиком и полностью отдающегося произведению творца. В такие моменты она кажется по-настоящему красивой.

Я еще помню ее совсем другой: маленькой испуганной девчонкой, которую одновременно повергало в ужас и завораживало мое творчество. Жертвой с теми самыми глазами, которые я искал на протяжении всей своей карьеры. Искрящимися от восторга и ужаса одновременно. Тогда мне хотелось проникнуть глубже в ее сознание, вытащить наружу опутывающие ее душу корни и сломать ее.

Хотелось создать из девчонки живую, способную продолжать свое существование картину, и я едва не подставил под удар собственную жизнь в погоне за глупым сиюминутным желанием. Мне просто повезло, что план сработал, и она вытащила меня из тюрьмы, став постарше. Иначе меня ждала бы смертельная инъекция, а не настоящий шедевр.

Я наблюдаю, как девчонка сосредоточенно выводит одну линию за другой, пока она не поднимает на меня взгляд. В ее ярко-серых глазах пляшут десятки, сотни искр, она смотрит с неприкрытым восторгом и улыбается так, как не улыбался никто, кому когда-либо приходилось видеть мои работы.

Она понимает.

– У меня нет подходящего холста, дорогая, – ухмыляюсь я в ответ на вопрос и тяну девчонку на себя за прикрепленную к ошейнику цепочку. – Если только ты сама не хочешь им стать.

Хочет. И это читается в ее движениях: в попытке прильнуть ко мне, когда я умышленно держу дистанцию, в приоткрытых в предвкушении губах и даже позе. Ее совсем не смущает, что она покорно стоит на коленях перед моим креслом. Не смущает, что в ее комнате есть мое кресло.

Мгновенно позабытый скетчбук остается лежать на кровати.

– Не терпится от меня избавиться? – язвит она и кладет голову мне на колени. Длинные серебристые волосы спадают вниз и закрывают собой почти все ее лицо, но в их тени все равно блестят сумасшедшие глаза. – Это не так просто, Мастер. Но если тебе очень захочется – я буду сопротивляться.

Из маленькой напуганной и ощетинившейся в своей ненависти девочки она превратилась в глубоко увлеченную искусством девушку. С теми же дурными манерами, но зато – с отличным художественным вкусом. И такой я сделал ее сам. Воспитывал и ломал ее годами: стал самым ярким впечатлением в ее жизни, четыре года подряд вкладывал в ее голову нужные мысли, когда она заявлялась ко мне в тюрьму в поисках понимания. Провоцировал ее, когда она стояла на самом краю,