Зарубежный детектив 2026-9 - Джон Бердетт

Вот и мать осталась дома.

Я открываю парадную дверь своим ключом, осматриваюсь и недовольно поджимаю губы. Вешалка в коридоре перекошена, обувь разбросана как попало, будто не стоит рядом обувница, а слой пыли на тумбочке, где валяются ключи, настолько толстый, что, проведи я по нему пальцем, на светлых перчатках остался бы след. Мать вовсе не изменилась с годами, просто решила, что ее жизнь теперь другая – спокойная, счастливая, нормальная.

Из гостиной тянется до боли знакомый запах свежих лилий – терпкий, назойливый, едва ли не удушливый. Что-то никогда не меняется, правда? Я с отвращением кривлюсь, в гостиную даже не заглядываю – поворачиваю в сторону подвала, различив приглушенные шорохи со стороны лестницы. Там, внизу, горит свет, и длинная тень матери мечется по подвалу туда-сюда. Щелкает замок. Тихо и осторожно, стараясь не издавать ни звука, я спускаюсь в подвал, да так и замираю на нижних ступенях лестницы.

Мать и впрямь порхает от одного стеллажа к другому: заглядывает в кучей сваленные коробки, чуть не задевает плечом старые лыжи, приставленные к стене в углу, напевает себе под нос. Здесь, в этой груде старого хлама, ей самое место. Наверняка где-то на дне коробок спрятаны и мои вещи, быть может, тот самый этюдник, которым я пользовался в школьные времена. Палитра, где я смешивал краску и подбирал идеальный оттенок красного. Столько лет прошло, а мать так ничего и не поняла. Так ни о чем и не догадалась.

– Боже мой! – восклицает она удивленно, когда наши взгляды наконец пересекаются. Улыбается и поспешно вытирает ладони о полы длинного домашнего платья. Даже изящного, если бы не причудливо завязанный пояс и заткнутое за него кухонное полотенце. – Дорогой, ты меня напугал до дрожи. Ты разве не должен был приехать завтра? Только посмотри на себя, совсем уже взрослый.

И улыбка ее могла бы быть теплой и доброй улыбкой матери, гордой собственным сыном, – как-никак, я скоро окончу колледж и двинусь дальше, к своей мечте. Мать считает, будто мне жутко хочется стать квалифицированным психотерапевтом. Я же уверен, что главное – найти тот самый оттенок красного и нанести его на идеальный холст. Возможность забраться поглубже в чье-то сознание – всего лишь приятный бонус, достойное прикрытие. Сколько пустых, тусклых глаз я видел в кампусе? Столько же, сколько и донельзя ярких. Пусть недостаточно, но все же.

– Все-таки ты тоже сентиментален, правда, дорогой? – продолжает мать, качая головой. – Взгляни, сколько всего погребено в нашем подвале. Уверена, если покопаться как следует, можно найти твои первые рисунки или нотные тетради, которыми ты пользовался в школе.

Сентиментальности во мне ни на грош. Я едва заметно качаю головой и спускаюсь в подвал. Дверь наверху моими стараниями надежно заперта, и с большой вероятностью мать отсюда уже не выберется. Слышимость в подвале просто отвратительная, и если кто и мог ее услышать, так это отец в гостиной. Но тот сейчас далеко от дома, быть может, в половине пути до любимого торгового центра. Гарри и Стивен повиснут на нем часа на три, не меньше. А миссис Харрис, если и вернется раньше, с годами стала сильно хуже слышать.

Наш грязный, заставленный старьем подвал с тусклой лампой на голом проводе, что свисает с низкого потолка уже который год, сегодня станет этюдником для первого настоящего холста. Разве подходит на эту роль кто-то другой? Склонив голову, наблюдая за матерью, я уверяю себя: из нее получится отличная картина, если только я постараюсь как следует.

Три часа – непозволительно мало для полноценного полотна.

– Совсем немного. – Уголки моих губ едва заметно подрагивают. – Знаешь, мама, мне кажется, я наконец-то понял, о чем ты говорила.

Уж сколько раз мать уверяла, будто любит меня. Смотрела мне в глаза и нагло врала, что нужно немного потерпеть и все наладится. А потом, после рождения Стивена, а следом за ним и Гарри, начала болтать про красоту окружающего мира. Таскалась за мной по пятам и рассказывала, какой я молодец, что увлекся рисованием. Как чудесно, что начал играть на скрипке, ведь вокруг столько прекрасного, нужно лишь приглядеться. И я приглядывался, рассматривал мир до рези в глазах, но раз за разом натыкался на уродливые светлые шрамы на запястьях. На отвратительные красные пятна на соседском газоне. На бледные следы крови на обоях в гостиной. Наверняка они до сих пор там, если отец не переставил шкаф, чтобы избавиться от назойливого напоминания о прошлом. И никакой красоты в этом не было.

Не было никакой красоты и в матери. Я смотрю на нее сверху вниз, когда она изящно поворачивается на каблуках и вновь заглядывает в одну из коробок с вещами. В глазах ее пляшут неприметные искры, и они раз в десять ярче тех, какие я видел у своих однокурсников или случайных прохожих. И уж точно ярче глаз отца и младших братьев, но все-таки они неправильные. Мать лишь притворяется интересной. Точно как и много лет назад.

Некоторые вещи никогда не забываются.

– И о чем же я говорила? – спрашивает мать как ни в чем не бывало. Наверное, даже не помнит.

– О том, что каждый человек прекрасен по-своему, – вкрадчиво произношу я, подобравшись к ней со спины. Нависаю над матерью – она ниже меня дюймов на пять – и впервые за последние месяцы искренне улыбаюсь.

Кое-что она все-таки помогла мне понять: мир действительно бывает прекрасен, только вовсе не сам по себе. Как вспыхивают глаза животных перед смертью, вспыхивают и человеческие. Где-то там, на самом дне, таятся яркие и неугасающие никогда искры. Стоит только надавить как следует, подвести человека к этой грани, и из него получится чудесный холст. И если мать так мечтала о красоте этого мира, так хотела стать с ним одним целым, я подарю ей такую возможность.

Подарю букет самых прекрасных, удивительных лилий.

– Это же чудесно, дорогой!

Мать крепко сжимает мои ладони в своих и улыбается так ярко, будто читает мои мысли. Ты правда понимаешь, мама? Вряд ли ты хоть на секунду осознаешь, какую ерунду несешь в очередной раз.

– Я столько раз говорила тебе, что стоит лишь оглянуться вокруг. Мир красив сам по себе.

Мир отвратительно уродлив, и нужно приложить немало усилий, чтобы он стал хоть чуточку красивее. Достаточно взглянуть на Пайнхерст-Драйв, чтобы понять: так выглядит любая другая улица, в любой стране. А то и хуже. Везде живут свои Ричарды, напивающиеся до беспамятства и прижигающие руки