Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев

Подошел к вознице и вдруг трижды крепко дернул его за огненную бороду.

— Теперь ступай, сволочь рыжая!..

В дороге возница поинтересовался:

— Сходно продали фатеру-то?

— Продать-то продали, да кому?.. — мрачно ответил Евстигнеев.— По волосьям вроде — поп, по ухватке — бандист. А ежели по доброте... не пойму, что за человек!

При этих словах возница полуобернулся и сказал с не­которой даже гордостью:

— Ну, я ево сразу распознал. Как со штепенковских номерей выехали. «В бога, спрашивает, веришь?» Нет, го­ворю, не верую. «А в кого, кричит, ты, сатана, веруешь? Может, во всемирный коммунизьм?» И давай он меня ма­терить! «Свобода духу нужна!» — грит он. Да вот меня за бороду-то и дернул. Купец! Как есть, купец старого ре­жиму...

С колокольни ударили в малые: к вечерне.

Жена Евстигнеева перекрестилась и тихонько запла­кала.

Новый хозяин евстигиеевского барака долго и угрюмо сидел за столом, вперив взгляд в стену, где висело ста­ренькое зеркальце с отбитым уголком. Когда за окнами спустилась ночная синь, встряхнул лохмами, достал из чемодана четвертную бутыль, шпроты и черствую булку.

Налив полный стакан водки, выпил в два приема, не за­кусывая. Несколько минуток сидел с блаженной улыбкой на губах. Потом налил еще с полстакана и осушил его

медленными глотками, морщась достал из кармана кро­

хотную серебряную ложечку и подковырнул ею шпротинку. Потянулся было к бутылке, но, спохватившись, отдер­нул руку.

— Что ж,— сказал он в пространство,— побеседуем, Евгений Михайлович! На чем мы остановились там, в вагоне?.. Ах, да: «Метаморфозы» Овидия. Тэк-с!.. Метамор­фоза первая: нигилист и сверхчеловек становится домо­владельцем и... обывателем... А тут, вероятно, клопов до черта. Клопы!.. Спутники человека. А? Человек? Это зву­чит гордо. Это Горький выразился, угу! «Гордо!..» Нет, человек — это звучит подло. «Человек из ресторана», «Че­ловек, пару пива!..».

Философ посмотрел в черный провал окна.

— Люблю тебя, ночь! — продекламировал он даже с некоторым чувством.— Красавица целомудренная, ночь!.. А вот поговорить и не с кем...

Он снял со стены зеркало и поставил на столе, рядом с бутылью.

— Черт его знает, что бы такое устроить... Эврика! Слушай: главное отличие двуногих от прочего скота — в чем? В осмысленности. И попробуй только заспорить. Именно — в осмысленности!..

Утром следующего дня сосед, плотник Безбородов, обеспокоенный настежь открытыми дверями и окнами, заглянул в комнату. Домовладелец лежал голый на голых досках: постель была сложена в огромный узел.

Констанов лежал спиной к дверям. Не оборачиваясь, глухо спросил:

— Какого хрена?..

Безбородов опешил.

— Шел я... Вижу, расперто все. Сказывали — новый хозяин въехал. Думаю: зайду, проведаю, може, что и по­ надобится, по-суседски.

— Ты кто?

— Плотники мы. Рядом проживаю.

— Плотник? — оживился философ.— Есть дело.

Вскочил, подошел к столу, твердой рукой налил в стакан водки.

— Подойди, двуногий, пей!..

Безбородов, смущенный необычным видом хозяина, стыдливо отказался.

— Пей! — рявкнул тот. Пей, а то бутылкой по баш­ке тресну!

— Ну, зачем же? Мы завсегда могим, ежели, к примеру, такой случай произошел, чтобы компанию разде­лить...

И не без удовольствия осушил стакан. Констанов влил в себя водку одним глотком и тотчас налил по второму.

— Лакай, животное!

— Пошто обзываешь? — обиделся Безбородов.— Не бу­ду пить...

И направился к выходу. Но философ загородил ему дорогу.

— Да постой ты!.. Подумаешь, обиделся! Подожди, я штаны надену, и ты объясни мне причины своей обиды. Кто ты есть? Стадное парнокопытное. Ну и черт с тобой! А может, выпьешь еще?

— Нет. Вечером ежели... тогда, конечно...

— Вечером не ходи: вечером я злой...

— Ты и с утра, как погляжу...

— Ладно! Вот что, плотник: сделай-ка мне постройку. Пятистенник. Все твое, мои — деньги.

— Сруб, значит?

— Значит, сруб. Нет, два сруба! Сколько возьмешь? Ну, не думай там долго. Я — беспартийный частник и очень добрый. Утром.

— И пол, значит?

— И пол. И печи. Три печи.

— А пошто три-то?

— Мыло буду варить. Мыловаренную фабрику открою. Идет? Ну, сколько, спрашиваю?

— Ежели... ежели с печкой и все прочее... Ну, в рас­суждении леса, кругляк, плахи, жерди — все мое?

Констанов выругался.

—