Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев

— А вы бы, все ж, помолчали, господин! — вмешался второй конвоир.— Старшина на руку скорый: он сам у бе­лых под шомполами побывал и такие коники страсть не уважает. Не ровен час — озлится и нагайкой благословит!

— Меня?! — изумился Констанов.— Меня — нагай­кой?

— Тебя, вот именно: при попытке к бегству имеем право — нагайками.

Констанов втянул в плечи свою лохматую большую голову и зашагал молча.

Булгаков бормотал под нос:

— Вот и отжили... Вот и отжили...

И сын зубного врача всхлипывал.

Было холодно, сыро. Ветер сметал осенние листья, с шумом кидая целые охапки под конские копыта, а кон­войные, вероятно, в отместку Констанову, вели осужден­ных прямо по лужам. Так и добрели до железных ворот тюрьмы.

На следующий день защитники дали осужденным под­писать казенные кассации, нашпигованные какой-то непо­нятной простому смертному юридической аргументацией.

В утешение сказали еще:

— Если приговор утвердят в Москве, у вас остается просьба о помиловании ВЦИКу.

— И больше уж ничего?.. — спросил Завьялов с тай­ной надеждой.

Старший защитник, из бывших присяжных поверен­ных, развел руками. Рассказал древний анекдот о цар­ской резолюции: «Помиловать нельзя казнить», где все заключалось только в запятой.

— Но... будем надеяться. Скажу по секрету: один из членов суда написал особое мнение — он не согласен с приговором. Только меня не выдавайте, если назначатновое рассмотрение дела...

— А бывает пересуд? — поинтересовался Констанов.

— «Есть много, друг Горацио, на свете...» — Защит­ник пожал плечами и откланялся.

Затем куда-то вызвали Булгакова, тот вскоре вер­нулся с продуктовой корзинкой и опять расхны­кался:

— Папаша мне в морду харкнул... Ешьте, ребята!

Но первые пять дней после отсылки в Москву касса­ционных жалоб никто почти ничего не ел, и потому всю родительскую передачу отдали надзирателю на благо­ усмотрение.

Так прошли две недели.

На городок свалилась зима, закутала домишки в гряз­ную бель и все подсыпала и подсыпала с мрачного не­ба,— оно чуть просматривалось в окно, забранное снару­жи, кроме решеток, еще и ящиками.

Каждый день был наполнен томительным и тревож­ным ожиданием. Говорить никому не хотелось. Обычно начинал дантистов потомок:

— Все думаю, как это бывает? Небось, жутко очень. Есть у нас дома картина художника Верещагина: фран­цузы расстреливают в горящем Кремле русских мужиков-поджигателей… Двенадцать ружей... Залп, еще залп,— это вторая шеренга добивает в кого еще не попали пер­вые солдаты. А потом, наверное, офицер достреливает из пистолета...

Констанов молчал. Завьялов обрывал говоруна:

— Как же, держи карман! «Двенадцать ружей!», «Картина Верещагина!..» Нарисовать что хошь можно… А я на фронте повидал, все очень даже просто: берут та­кого кутьку, как ты, подводят под руки к яме, бац в за­тылок и — как не жил!.. Ишь, развел наполеоновскую романтику! Верно, господин главнокомандующий?

— Как вам сказать, парнокопытные... По-разному бы­вает. Иной раз в одиночку... дернет какой чекач тебе в черепушку из нагана, потом еще добавит в брюхо. Для пущей верности. Однако случается и «двенадцать ружей». Вот, например, в Иркутске Колчака расстреливали с ува­жением к этой исторической личности. И было за что уважать: гордо держал себя адмирал, достойно канониче­ской дюжины винтовок! А нас — просто как псов пришибут.

— А ты почем знаешь? — огрызался Завьялов.— И про Колчака — откуда?

— А тебе, обезьяна, какое дело?

— Эх, из-за такой сволочи, как ты, иду на смерть!..

На этом разговор обрывался до следующих суток.

Иногда Констанов подходил к дверному волчку, спра­шивал у коридорного надзирателя:

— Скоро, что ли, нас?.. Не слыхал, есть что из Москвы?

Волчок в разные дни отвечал по-разному. Иногда грубо:

— Замолчь!

А то — с насмешкой:

— Как скоро — так сичас!.. Вишь, начальство мне не докладается.

В шесть часов утра начиналась поверка. Гремел за­сов, в камеру входил очередной дежурный по коридору и раздавал хлебные пайки; потом приносили большой медный чайник, а после чаепития появлялся помощник начальника домзака и, сделав отметку в списке, неизмен­но спрашивал:

— Жалобы имеются? Констанов, к вам относится! Нет? И у вас жалоб нет, Завьялов? И вы ни на что не жалуетесь, молодой человек? Тоже нет... Ну, отлично. Имею честь!..

— До чего этот помощник мне царскую тюрьму напо­минает!..— однажды с отвращением сказал Констанов, когда за поверяющим захлопнулась дверь.

— А ты и у царя сидел? — осведомился Завьялов.

Констанов ответил из Экклезиаста:

— «Умножающий познание — приумножает скорбь», гражданин бывший коммунист! Учтите на будущее. Хотя его может у вас и не оказаться.