Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев

Его звали «сыщик с усиками», и Стасик тоже щелкал пустыми револьверами, а когда я я принял на локоть свой наган,— было уже поздно.

Констанов прыгнул с крыши, сломал ногу, но сумел еще подползти к тормозившему составу и положил свою лохматую голову на рельс…

И все же самое страшное в этой истории было впереди.

Когда все кончилось, начальник заглянул к нам.

— Зайди ко мне, ББ!

В кабинете сказал сумрачно:

— Зря!

— Что зря, Викентий Юзефович?

— Все — зря. В окружной суд пришла телеграмма кассационной коллегии Верховного суда: приговор Констанову, Булгакову, Завьялову отменен. Дело переквали­фицировано на 74 статью, как злостное хулиганство, и каждому определили по пяти лет...

Это и было самым страшным. Я даже сказал:

— Значит, убийцы... мы?

А наблюдающий за нашим учреждением народный сле­дователь Танберг изрек:

— Тетка Фемида должна шагать вровень не только с часами. Эта чертова красавица, с мечом и весами, дол­жна себе глазки развязать и не только в формуляры за­глядывать, но и в сердце смотреть... Оно же совсем не простая штука, человеческое сердце. Оно и на баррикады человека ведет, и на преступление...

— Видите ли— начал было я,— при создании объективно благоприятных условий для субъекта, склонного к преступлению...

Следователь нервно замахал руками:

— Вот-вот. Даже говорить по-людски не можем! «Объективно благоприятные условия для субъекта, склонного...» Ведь вы делаете нужное, хорошее и благо­родное дело, инспектор. Зачем же вам эта книжно-канце­лярская тарабарщина? Речь ведь не о Констанове и Бул­гакове, а о том московском чинуше из кассационной кол­легии, что расстрельное дело промариновал больше меся­ца и не удосужился хоть пару строчек за казенный счет послать сюда! Сами мы из моральных босяков, из хулиганишек «с запросами» сотворили бандитов по всей форме!

За окном распевает свои песни февральская вьюга, и снег — всюду, как в тот памятный декабрьский день ты­сяча девятьсот двадцать пятого года.

И хотя на том месте, где стояла старая новоникола­евская тюрьма, сейчас вознесся огромный домина речного училища, мне все мерещится пустынный двор домзака и пять трупов, одетых в форму, с пустыми кобурами на бо­ку, и мертвый бородач в тулупе...

РАССКАЗЫ ВОЕННОГО СЛЕДОВАТЕЛЯ

ОДИН ПРОЦЕНТ

По стране Советов шагал тысяча девятьсот тридцать четвертый год. Государство выходило на большак социализма.

Народ и его партия строили заводы, фабрики, электростанции, корабельные верфи. На колхозные поля вышли новые советские трак­торы, по дорогам побежали отечественные автомобили, к речным при­чалам и к стенкам морских портов швартовались первые корабли се­рийной стройки.

Мы радовались этим созданиям, как мать радуется первенцу. Мы любовались неуклюжими, но своими «эмками», тряскими грузови­ками с фанерной кабинкой, громоздкими паровозами...

Наше, советское!

Горький сказал в те годы «Мы люди страстные, и мы будем пристрастными. С тем нас и берите!»

Стал пополняться вещами и наш быт. В магазинах появились швейные машины и мясорубки; ружья с треугольником «ТОЗ », вело­сипеды и мотоциклы; граммофоны, которые почему-то звались непо­нятным словом «виктрола»; детекторные радиоприемники и шагрене­вые коробки фотоаппаратов «Перископ» и «Фотокор», продававшихся по «государственным фотообязательствам». Пусть велосипеды были, тяжеловаты на ходу и мотоциклы заводились с превеликим трудом, пусть тульские двустволки были плохо отбалансированы, швейные машины лязгали и гремели словно пулеметными очередями, а «виктролы» никак не могли привыкнуть петь без шипения, щелканья и хрипов.

Неважно! Важно, что все это было сделано у нас!

Вещи, на которых глаз привык издавна видеть клейма: «Мейд ин ЮСА», «Мейд ин Инглянд», «Мейд ин Аллеманиа» — теперь украшал новый штамп — серп и молот.

И латунные примусы, синим огнем оравшие на кухнях, казались нам во сто крат лучше исконных шведских «оптимусов». А самое глав­ное, что на корпусе нехитрой машинки, впервые за всю историю это­ го кухонного прибора, слово «примус» было оттиснуто не латинским, а русским алфавитом, а пониже стояло: «Завод Красногвардеец». Слово-то какое!..

В тридцать четвертом мы стали обзаводиться часами. Помнишь, мой современник, первые советские часы — толстенные диски хроми­рованной меди, со штампованным узором по торцу корпуса и стрел­ками, словно копье Дон Кихота?

Грубые были часы, ничуть не схожие с нынешним ювелирторговским изяществом, но и тогда уже — замечательно верные, оправ­давшие фирму «Точмех».

По этим «точмехам» мы учились познавать цену мирного време­ни, цену созидательного труда. По этим часам вводили хронометражи, давая заводские гудки, сверяли стрелки-«копья» с хрипуче-щелкающим голосом первых репродукторов — огромных черных тарелок, горделиво названных спортивным словом «Рекорд».

Да. Мы любили свои первые вещи...

Семнадцатый партсъезд подвел итоги первого этапа социалисти­ческой реконструкции