Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев

— Будущего.

Тянулся нудный денек, наполненный тюремной повседневщиной: чай, обед, санпроверка на вошь и сно­ва — чай... чай... чай... Пей — не хочу! Этим зельем бало­вали. А читать смертникам было не положено.

Потом приходила тревожная, наполненная сторожки­ми звуками, ночь, и за каждым коридорным надзиратель­ским полушепотом мнилось то жуткое и грозное, что дол­жно было свершиться когда-нибудь между четырьмя и шестью часами утра. И заключенные с замиранием серд­ца ловили каждый звук, каждый поворот ключа в замке: это за нами!..

Ночи были бессонными. Только после утренней по­верки от сердца отходили страшные думки.

Констанов объявлял с зевком:

— Ну, живем пока, млекопитающиеся! Можно и со­снуть маленько. Теперь — до следующей ночки.

Так прошел месяц.

Москва молчала, и судейские, и тюремные диву дава­лись, а помощник начальника домзака товарищ Карлаков как-то сказал мне при очередном посещении этого заведения:

— Слушай, хоть бы вы написали в Москву насчет этих троих дураков. Надо ускорить, надо решать. Это же прямо бессовестно! Ведь люди, люди же, а не бумажная обложка в сейфе! Я у Колчака сидел и по себе знаю, что такое ночи приговоренного к смерти. Шепни там кому следует: пусть поторопят.

Мы написали. Но Москва молчала.

В следующий раз я сказал Карлакову:

— Насчет Констанова и компании даже областной прокурор послал в Москву телеграфное напоминание.

— Ну и что?

— Все то же. Не зря сказано: «Москва слезам не ве­рит». Молчание! Мне бы с Колькой Чернотой повидаться, товарищ Карлаков.

— Опоздал. Вчера пришла шифровка в полночь, а через час привели в исполнение,

— Вот черт! А мы еще одно убийство раскрыли,— его работа...

— Ничего не поделаешь. Колька поступил к нам недавно, и Москва уже распорядилась, а вот эти три дурака все мучаются. Почему такая несправедливость?.. Бюро­кратичность вообще омерзительная штука, а в таких де­лах — особенно.

— Говорят, что в Америке и Англии смертники по три года ждут.

— Но ведь мы же не Америка и не Англия, слава бо­гу! Сам дам депешу во ВЦИК.

Но товарищ Карлаков не успел дать телеграмму в Мо­скву. Уже на следующий день произошло нечто ужасное.

Телефоны в угрозыске нервно выбрасывали отрывоч­ные слова:

— Говорит начальник домзака... Побег... Шестеро убитых... Шайка Констанова бежала...

— Говорит начальник конного резерва милиции. В домзаке бунт... Срочно выезжайте... Посылаю на пре­следование...

— Это из окружкома говорят. Немедленно успокой­те население и узнайте, что случилось в исправдоме? Не вызвать ли войска?

В городке начинался переполох. Начальник угрозыска скомандовал «запрягать» и резюмировал:

— У паники есть одна особенность — паника зарази­тельна, как холера.— И тут же сам заорал в телефон: — Отключайте всех от домзака, подключите меня! Я Кравчик! Кравчик! Понимаете? Быстрее, черт вас побери совсем, барышня! Панику разводите, а работать — вас нет! — Потом обрушился на меня: — А ты что стоишь, ББ? Бери свою группу и — в домзак! В домзак!

Глядя на его багровое лицо и налившиеся кровью квадратные глаза, я подумал: вот человек — выше пани­ки. Я пошел в свою группу и поднял всех «в ружье».

А по улицам городка уже скакали с карабинами кон­ные милиционеры, и крестьяне, ехавшие на базар, в ужа­се шарахались в стороны, отводили свои санки поближе к тротуарам. И все это ничуть не походило на что-либо паническое.

На пути к тюрьме повстречался наш народный следо­

ватель Танберг. Он поднял руку. Я приказал агенту «затормозить», и мы втиснули нарследа в кошевку. Танберг уже знал, что в домзаке ЧП, и, пытаясь закурить в тесноте, проговорил без всякой иронии:

— Доигралась тетя Фемида! Пять наганов в руках смертников — шанс беспроигрышный. А вы знаете точно инспектор, что в тюрьме случилось?

— Бунт. Восстание. Мятеж арестантский!

Следователь — в тон:

— Чушь! Ерунда! Болтология тюремно-милицейская! Там дерзкий побег этой троицы — Констанов, Булгаков, Завьялов. Бежали и ухлопали не то пять надзирателей, не то полдюжины, и еще какого-то мужика...

Но в тюрьме, то бишь в домзаке, было тихо. Как всег­да расхаживали на четырех вышках сторожевики в своих длиннополых тулупах, наводивших на размышления — от чьего большого ума повелось часовых наряжать в долгополую овчину, ни встать путем, ни опуститься на колени, ни выстрелить быстро и прицельно!

У ворот нас уже ждали, а во дворе, у входа в корпус лежали рядком... пять мертвецов. В форме, но с пустыми кобурами. Поодаль — еще труп: бородач в тулупе и в кре­стьянском шабуре...

— Ереснинский,— пояснил Карлаков.— Вез тушу на базар. Ну, а те, убив постового у ворот и выбравшись на улицу, трахнули мужика, овладели лошаденкой и пода­лись за город.

В кабинете начальника домзака на диване