Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев

государства и объявил: страна вступила в фазу развернутого строительства социализма. Создан экономический фундамент новых, невиданных в истории человечества, общественных отношений, и девяносто девять процентов промышленности — социа­лизировано.

Вне социалистических рамок остался один процент.

Один-единственный.

Но он, этот процент, принес нам много хлопот.

Историк не в праве рассматривать его только сквозь промыш­ленно-экономическую призму. Дело было не только в том, что где-то, на задворках промышленности, притулился однопроцентный частник.

Главная значимость «одного процента» была в воинствующих ак­циях. «Единственный» отказался сдать свои позиции подобру-поздо­рову и ринулся в бой.

Снова, как в двадцатом и в двадцать девятом, он извлек из арсенала антисоветчины самое разнообразное оружие:

морально-бытовое разложение;

разномастную уголовщину;

шпионаж и диверсии;

политический бандитизм.

Извлек — и бросился в контратаки.

Вспоминая теперь, спустя много лет, как выглядел последний процент вражеских сил, я и решил рассказать о некоторых его делах и о том, как мы его добивали в Приморье, подводя страну к частно-капиталистическому нулю.

Судьба и военкомат сделали меня тогда старшим следователем военной прокуратуры Тихоокеанского морского флота.

Мария Стюарт

В конце нэпа по всей Сибири, Забайкалью и Дальнему Востоку прогремело «Дело Лосевича и княгини Мура­товой».

Лосевич, в прошлом видный советский работник, уча­стник гражданской войны, во времена нэпа морально раз­ложился.

Оказавшись на огромном по тому времени посту пред­седателя Красноярского крайисполкома, Лосевич беспро­будно пьянствовал, окружил себя классово-чуждым эле­ментом и по горло увяз в болоте половой распущенности. Когда рука партии наконец схватила перерожденца, ока­залось, что прокучены, пропиты десятки тысяч государ­ственных денег.

Начался широкий процесс, прозвеневший набатом по городам Сибири. Газеты печатали судебные отчеты, по­свящая им целые страницы. Одна за другой развертыва­лись омерзительные картины морально-бытового разложения целой группы красноярских ответственных работ­ников, устраивавших грандиозные попойки и «афинские ночи». Пропившие честь и совесть, обанкротившиеся руко­водители не метафорически, а в действительности купали своих наложниц в ваннах с шампанским.

Царицей этих вакханалий была любовница Лосевича, восточная красавица и бывшая княгиня Муратова, иро­нически называвшая себя «княгиней семи баранов». Воз­можно, что Муратова намекала на число своих одновре­менных сожителей, но сама она расшифровала этот свой титул иначе, утверждая, что после смерти ее отца, кавказского князя, все доставшееся ей наследство составляли семь курдючных баранов...

Рабочие массы Сибири откликнулись на процесс крас­ноярских перерожденцев единодушным возгласом: «Смерть!»

Иначе быть и не могло. Лосевич, Муратова и еще несколько краевых заправил, участвовавших в растратах и оргиях, заплатили за преступления жизнью. Остальных осудили на разные сроки лишения свободы.

Во время процесса я по делам службы был в Красно­ярске и занимался выяснением некоторых фрагментов деятельности пятерки гастролеров-аферистов, разъезжа­вших по городам Сибири и применявших всюду один и тот же прием околпачивания доверчивых простаков, преиму­щественно из числа учрежденских кассиров. Прием этот, основанный на тонком знании человеческой психики, был прост и гениален. Не буду о нем распространяться, скажу только, что отдаленно он напоминал тему, обыгранную в кинофильме «Улица полна неожиданностей»...

В Красноярске надлежало допросить некую даму из того сорта, что дореволюционные интеллигенты окрестили «ночными бабочками», «деми-монд», «прости-господи» и многими другими спецэпитетами, свойственными тому времени. Дама эта, до переезда в Красноярск, пребывала несколько месяцев в Омске, Томске и Новосибирске и бы­ла довольно хорошо известна некоторым нашим специаль­ным учреждениям.

Поиски привели меня в канцелярию Красноярской тюрьмы: выяснилось, что наша знакомая — назову ее Ра­исой Павловной,— что Раиса Павловна замешана в деле Лосевича.

Собственно, в этом не было неожиданности. Рано или поздно так и должно было произойти, хотя в выборе «Клиентов» Раиса Павловна была осторожна и не опуска­лась до панели.

Начальник домзака, прочитав мой допуск, выданный местной прокуратурой, усмехнулся:

— Марией Стюарт интересуетесь? А раньше вы ее не знали?

— Кое-что слышал, но не знал... А почему Мария Стюарт? В уголовном мире у нее такой клички нет.

— Это мой помощник так ее назвал. Вот сейчас вы­зовем, посмотрите и поймете.

Да... Когда надзиратель привел Раису Павловну, я по­нял, почему здесь, в этих мрачных стенах старинной си­бирской тюрьмы, кому-то пришел на память образ несча­стной королевы.

Раиса Павловна оказалась красивой. Очень красивой женщиной, но красота ее была какая-то безжизненная, а может, и болезненная, и чем-то она походила на прекрас­но исполненный манекен с магазинной витрины или на восковую красавицу из паноптикума.

Она вошла в кабинет начальника действительно с ви­дом принцессы. Скорбно и величаво!

Я допрашивал ее с вежливым вниманием, но ровно ни­каких, интересующих меня данных об аферистах не до­бился.

— Знакомы ли вы с Николаем Судаковым по кличке Князек?

— Да.

— Состояли в сожительстве?

— Да.