"Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 - Котаро Исака

жулике, который купил у старьевщика капитанскую форму, взял под свою команду отставных гренадеров и арестовал мэра и казну города. И тогда они будут хохотать и говорить, какие мы дураки, все немцы.

— Да, — согласилась Фиона. Несмотря на темные лесистые угодья, синюю гладь озера и реку, единственным, что осталось в памяти от Кепеника, был его капитан.

— Самое печальное, — сказал Ренн, — заключается в том, что бедный старый Вильгельм Фойгт совершенно не хотел накладывать лапу на фонды города; он хотел только получить разрешение на проживание, а в мэрии Кепеника не было отдела, который мог выдать его. Он, понимаете ли, не был берлинцем, и его эскапада претерпела фиаско.

— И я не уроженка Берлина и даже не немка по крови… — Она не закончила.

— Но вы более чем великолепно говорите по-немецки, — прервал ее Ренн. — Это всем бросается в глаза: великолепный хохдойч, верхненемецкий. Когда я слышу его, мне становится стыдно за мой ужасный акцент. — Он посмотрел на нее. — У вас все еще болит голова?

Она сделала отрицательный жест.

— Не считаете ли вы меня порой классовым врагом, герр Ренн?

Он облизал губы.

— Владимир Ильич Ленин родился в буржуазной семье, — выдал Ренн типичную реплику, которую можно было понимать как угодно.

— Давайте в данный момент оставим в покое место рождения товарища Ленина, — сказала Фиона. — Если бы вы узнали о намерении отстранить меня от данной работы, как бы вы к этому отнеслись?

Продолжая облизывать губы, Ренн стал морщиться и хмуриться, давая понять, что он глубоко взволнован.

— Я должен был бы принять данный факт как реальность, — наконец сказал он.

— Принять как факт?

— У меня есть семья, — сказал Ренн. — И я должен заботиться о ней. — Он повернулся взглянуть на реку, но сейчас его движения были медленными и нерешительными, хотя еще недавно они отличались быстротой, резкостью и четкостью. Еще не так давно рыболовы таскали тут рыбешку, но сейчас не было видно и следа их. Он уставился на воду, надеясь, что фрау директор удовлетворится его ответом.

— То есть вы хотите сказать, что готовы бросить меня на съедение волкам?

— Волкам? О нет! — Он повернулся к ней. — Янеиз тех, которые швыряют, фрау директор. Я один из тех, которых швыряют. — На церковных часах пробило шесть. Его рабочий день завершился. Он расстегнул пальто, собираясь полезть в задний карман за фляжкой. — Примерно в это время я позволяю себе небольшой стаканчик шнапса… Если фрау директор не против.

— Валяйте, — сказала Фиона. Она была удивлена. Она не подозревала, что он настолько пристрастился к алкоголю, но по крайней мере это могло что-то объяснить.

Он отвинтил пробку, которую использовал как стаканчик, и, наполнив емкость до краев, предложил ей.

— Не желает ли фрау директор…

— Нет, благодарю вас, герр Ренн.

Он осторожно поднес сосудик к губам и, чтобы не пролить ни капли, наклонил голову. Отпив половину одним глотком, он взглянул на нее, давая понять, что напиток согрел его кровь, и сказал:

— Я слишком стар, чтобы ввязываться в вендетты. — Он помолчал. — Но это не означает, что я не мог бы разобраться в них. — Мимо пролетело такси, и его шины протестующе взвизгнули на повороте. — Вы уверены, фрау директор, что не хотите?..

— Совершенно уверена, благодарю вас, герр Ренн.

Продолжая держать стаканчик с напитком, он рассеянно уставился по другую сторону реки, словно бы Фионы рядом не существовало, а когда заговорил, создалось впечатление, что он разговаривает сам с собой. — На нашем этаже большинство служащих — немцы, приспособленцы вроде меня. Никому из них не свойственен воинственный дух: они ждут лишь своих пенсий. Восемь «друзей» — другое дело. — Он допил остаток из металлической крышечки.

Фиона кивнула. С 1945 года русских неизменно звали «друзьями». Даже когда кое-кто из немцев-ветеранов не мог отделаться от воспоминаний, как эти «друзья», врываясь в окопы, поднимали на штыки их боевых товарищей.

— Может, я бы и выпила, — сказала Фиона.

Ренн обтер обод колпачка и наполнил его для Фионы.

— Шестеро из этих «друзей» в другом департаменте, и, что бы с вами ни случилось, на их продвижении по службе это не скажется.

Фиона сделала небольшой глоток водки. Она оказалась чертовски крепкой, Фиона чуть не поперхнулась. Ничего нет удивительного, что у Ренна лицо в красных прожилках.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — сказала она. Оставались лишь двое русских — специалистов по Германии: Павел Москвин и другой, который предпочитал в оперативных целях пользоваться псевдонимом Штиннес (подобно тому, как брали себе другие фамилии Ленин и Сталин). Именно с этими двумя она и схлестнулась во время сегодняшнего совещания. Крепкие профессионалы, они недвусмысленно давали ей понять, что работа на женщину — это не те отношения, которые могли бы доставить им удовольствие. Спор возник из-за необходимости предполагаемой оперативной поездки в Мехико-Сити. Она предполагала, что идея эта была выдвинута, дабы показать ей, как неодолимы могут быть их объединенные усилия, направленные против нее.

— Этот крупный тип, Москвин, — начал Ренн, — самый опасный из них. Он пользуется заметным влиянием в партийном аппарате. В настоящее время у него накладки в отношениях с Москвой — какой-то скандал, связанный с черным рынком, который скрывается от глаз публики, — а такие люди в стараниях доказать свою полезность могут дойти до абсурда. Он возбудим и жесток; и даже те, кто умеют приспосабливаться, могут стать жертвами его непредугадываемых действий. Другой человек — Эрик Штиннес — блистательно владеет берлинским диалектом со всем его сленгом и непристойностями, он скорее интеллектуал: ему свойственна холодная ледяная расчетливость. Он всегда загодя рассчитывает свои действия на долгий срок. И, столкнувшись со столь умным человеком, как вы, он постарается убедить, что с ним иметь дело легко и просто.

— На что я и надеюсь, — сказала Фиона.

— И нам придется как-то лавировать между ними, — сказал Ренн.

— Как?

— Придется найти способ. Москвин толковый администратор, но Штиннес считается полевым