"Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 - Котаро Исака

— Это верно, — произнесла Фиона и на мгновение вспомнила своего мужа и те бесконечные трудности, с которыми он сталкивался в лондонской конторе.

— И не позволяйте, чтобы к вашим распоряжениям относились с пренебрежением. Москва направила вас сюда, потому что они хотят определенных изменений. В случае сопротивления им Москва поддержит перемены и тех, кто воплощает их в жизнь. Иными словами, вы должны уверенно добиваться их.

— А вы философ, герр Ренн.

— Нет, фрау директор, я всего лишь аппаратчик.

— Кем бы вы ни были, я благодарна вам, герр Ренн. — Заглянув в сумочку, она нашла там аспирин и, не запивая, проглотила две таблетки.

— Не стоит благодарности, — сказал старик, наблюдая за ней, ибо оба они понимали, что он подставляет свою голову. И что было еще более важным, он дал ей понять, что при других обстоятельствах он может оказаться ей еще более полезным. Фиона подумала, не прикидывал ли он уже, что она может для него сделать в ответ. Она отбросила эту идею; пока ей лучше всего ждать и приглядываться. Не исключено, что он может стать для нее неоценимым союзником.

— Для вас — может быть, но дружеская поддержка очень нужна, когда приступаешь к новой работе.

Ренн, который не спускал глаз с моста, притронулся к полям шляпы, как бы отдавая честь, но на самом деле он всего лишь поправил ее: она слишком плотно сидела на голове.

— От каждого по способностям, каждому по труду, — процитировал старик, засовывая фляжку в задний карман. — Вот и наш «вольво». — Не машина, — отметила она, — а «вольво». Он был горд, что ее ранг позволял пользоваться столь внушительным автомобилем. Ренн улыбнулся ей.

Через год или около того она вернется на Запад, и Ренну придется слушать другую музыку: допросы в Штази не отличались вежливостью. Против него будет выдвинуто обвинение, что он действовал с ней рука об руку. Она с трудом воспринимала мысль о том, какая судьба его ждет, что ей придется с ним сделать. Невольно она сравнивала себя Иудой, но таковой, в сущности, она и была. Брет предупреждал ее, что такие конфликтные ситуации будут труднопереносимы, но от этого они не стали для нее легче.

Когда она вернулась домой, в одну из престижных квартир, составлявших квартал помпезных домов по Франкфуртераллее, то села и надолго задумалась, перебирая в памяти детали состоявшегося разговора. Наконец перед ней стали как-то проясняться мотивы, руководившие Ренном. Так же, как русские не понимали, как некоторые европейцы могут быть преуспевающими капиталистами и в то же время ярыми антиамериканцами, Фиона далеко не сразу осознала стойкие антирусские предубеждения, которые заметно сказывались на воззрениях Ренна. Ренн, как она позже выяснила, был свидетелем, как его мать изнасиловали русские солдаты и как его отец был избит до полусмерти в те памятные дни 1945 года, когда в приказном порядке до Красной Армии было доведено указание верховного командования: «Берлин ваш!» И позже ей довелось слышать, как Ренн, говоря о его русских «друзьях», употребляет архаичное недружелюбное выражение «паны».

Она промыла лук и отрезала тонкий ломтик колбасы. Больше всего она страдала от отсутствия свежих фруктов, не в силах понять, почему их так катастрофически мало в продаже. Ей удалось найти недалеко от конторы небольшую частную пекарню, и хлеб она получала отличный. Ей придется внимательно следить за своим весом — не хватало только ей растолстеть.

Аскетическая обстановка небольшой комнаты как нельзя лучше подходила для размышлений и работы. Стены были выкрашены в светло-серый цвет, и на них были только три картины: гравюра римского императора, коричневатые, цвета сепии, фотографии модных дам 1910 года и цветная репродукция «Парижской площади» Киршнера: потертые оббившиеся рамки свидетельствовали, что картины были наудачу выбраны из груды какого-то правительственного склада. В то же время она была благодарна за этот человеческий жест. Ее спальня представляла собой всего лишь альков, закрытый ширмой. Старая неуклюжая кровать кремового цвета походила на ту, в которой она спала в школьном пансионе. Многие аспекты жизни в ГДР — от скучных бесконечных глупых запретов до скудной диеты — напоминали ей о пребывании в той школе. Но она снова и снова повторяла себе, что уж если она вынесла школу, то выживет и здесь.

Она не могла уснуть. С тех пор как она оказалась здесь, ни одной ночи она не могла нормально уснуть. Эта ужасная встреча с Бернардом каким-то мистическим образом ознаменовала начало ее новой жизни. И каждую ночь она ловила себя на том, что неустанно думает о нем и детях. Она постоянно задавала себе вопрос: почему Бог сподобил ее родиться без подлинного материнского чувства? Почему она никогда не испытывала такой радости от детей, почему ей не хотелось обнимать их днем и ночью, что свойственно многим матерям? И не потому ли их отсутствие сейчас так мучительно терзает ее, не из-за того ли, что она столь бездарно провела с ними детские годы? Она отдала бы все, что у нее есть, за возможность вернуться в прошлое и увидеть их малышами, когда надо было баюкать их, и кормить, и читать им, и играть в те смешные глупые игры, которые так любила мать Бернарда.

Порой днем постоянная боль отступала перед неподъемным грузом требований, навалившихся на нее. С интеллектуальной их частью — исключающей даже необходимость врать и изображать ложную верность — она еще справлялась, но она не представляла раньше, насколько уязвима окажется перед эмоциональным стрессом. Она помнила слова Брета, что женщины куда легче мужчин приспосабливаются к необходимости вести двойную жизнь. Предполагается, говорил он, что каждая женщина, в зависимости от требований момента, может быть аферисткой или почтенной матроной, матерью, прислугой или приятельницей. Существовать одной в двух лицах — несложное дело для женщины.

Одна из типичных для Брета Ранселера дурацких шуточек. Она включила свет и поискала снотворное. Она не могла не понимать, что ей уже никогда не стать той личностью, которой она была еще недавно. И она должна перестать терзать себя мыслями о возвращении.

Глава 13