Обезьяна – хранительница равновесия - Барбара Мертц

– Привет, Пибоди, – улыбнулся Эмерсон. – Эй, ребята, дайте-ка мне попробовать.

Он вскочил и начал дёргать рубашку. Пуговица оторвалась и упала на землю. Эмерсон так торопливо снимает с себя одежду, что мне приходится тратить массу времени на пришивание пуговиц. А если я их пришиваю покрепче, ткань рвётся, и рубашка портится.

– Прошу тебя, Эмерсон, – автоматически пробормотала я. – Ни одной рубашки. Что, чёрт побери, здесь происходит?

Только теперь я увидела, что ножи затуплены полосками кожи, обмотанными вокруг лезвия и острого кончика. Эмерсон бодро сообщил:

– Рамзес хотел попрактиковаться в нанесении ударов левой рукой. Это полезный навык, согласна, Пибоди?

– Вполне, – пробормотала я.

Эмерсон снял рубашку, потеряв при этом всего одну пуговицу, и бросил её на скамейку.

– Дай мне твой нож, Рамзес.

– Возьми у Давида, – ответил сын. Пот стекал по его лицу и струился по горлу. Он сбросил перевязь, и я заметила, что повязка на его руке была странного зелёного оттенка. – Он даже на меня не может напасть так яростно, как следовало бы; один лишь страх перед тобой парализует его.

– Но не тебя, а? – ухмыльнулся Эмерсон. – Верно! Давай, мой мальчик!

Выхватив нож из безвольных рук Давида, он застыл, согнув колени и вытянув руки.

Я подошла к скамейке и села рядом с Нефрет.

– Эти кожаные полоски… А что, если они развяжутся?

– Я сама их закрепила. – Нефрет слегка нахмурилась. – Рамзес был в восторге от этой идеи, так что… Они замечательно выглядят, правда?

Что верно, то верно. Великолепные мускулы Эмерсона плавно перекатывались под загорелой кожей, когда он переступал с ноги на ногу. Рамзес был менее массивен, но того же роста; он дышал довольно часто, но был таким же лёгким на ногу, как и отец. Они медленно кружили друг против друга. Рамзес первым бросился в атаку; его нож вонзился Эмерсону в рёбра. Эмерсон увернулся и отбил руку Рамзеса. Рамзес отскочил назад, выбросив другую руку, чтобы удержать равновесие, и отец полоснул его по незащищённой груди. Удар был несильным, но Рамзес выронил нож и согнулся пополам, держась за бок.

– О, чёрт возьми, – поспешил к нему Эмерсон. – Прости меня, мой мальчик. Присядь.

Рамзес вырвался из ласковых объятий отца и выпрямился. Затупленный конец ножа Эмерсона зацепился за вырез его рубашки и разорвал её. Синяк на рёбрах был размером с потускневшее серебряное блюдце и того же цвета.

– Всё в порядке, сэр. Попробуем ещё раз?

Эмерсон начал:

– Я не хочу злоупотреблять...

– Суть этого упражнения, – перебил Рамзес, тяжело дыша, – научиться справляться с противником, который рад воспользоваться любым преимуществом. Осмелюсь сказать, у меня в этом больше практики, чем у тебя, отец. Не бойся снова причинить мне боль. Я тебе этого не позволю.

– Хватит, – резко вскочила Нефрет. – Будь ты проклят, Рамзес, чёртов идиот!

– Более чем достаточно, – заявил Эмерсон. – Рамзес, мой мальчик…

– Никакого вреда, сэр, уверяю вас, – Рамзес взял нож. – Если позволите, я пойду и приведу себя в порядок.

– Прошу извинить меня, – вмешалась Нефрет, – но я пойду и разберусь с Рамзесом. Я же просила его не снимать перевязь!

Эмерсон прочистил горло.

– Э-э… Нефрет, милая, я знаю, что ты хочешь, как лучше, но не кажется ли тебе, что он был бы более сговорчив, если бы ты… э-э… попросила его вежливо вместо того, чтобы… э-э… обзывать его по-всякому?

Нефрет, несколько смутившись, что-то промычала.

– Хорошо, сэр, я попробую. Пойдём, Давид, поможешь мне. Если мягкие уговоры не помогут, тебе придётся его удерживать.

– В чём дело, Пибоди? – спросил Эмерсон. – Я, конечно, неуклюжий идиот, но не думаю, что он сильно пострадал.

– Я в этом уверена.

Мой голос был не совсем ровным. Эмерсон по-мужски обнял меня за плечи и начал успокаивать. Ему редко удаётся обращаться со мной как с робкой маленькой женщиной, и он этим наслаждается от всей души.

Конечно, полная чушь. Я вполне привыкла к смертоносному оружию всех видов. У меня самой их несколько: пистолет, нож и, конечно же, зонтик. И моё сознание не было сбито с толку шуточной схваткой между мальчиками; я уже не раз наблюдала, как они дерутся — и голыми руками, и ножами — и знала, что любой из них предпочёл бы умереть, чем причинить вред другому. Почему же тогда я почувствовала, как ледяные руки сжали моё сердце? Может быть, я увидела не безобидное настоящее, а смертельно опасное будущее – предзнаменование грядущей встречи?

Вечером за ужином Давид вернулся к вопросу о том, что делать с нашими дорогими родственниками, чей приезд неуклонно приближался. Я заверила его, что не забыла об этом, а лишь отложила, поскольку у нас были более насущные проблемы.

– Они отплыли из Марселя вчера утром и прибудут в Александрию только в следующий понедельник, – объяснила я. – Значит, у нас есть ещё два дня.

– Один, – возразил Рамзес. – Пароход прибывает рано утром, так что, если мы хотим их остановить, кто-то из нас должен сесть на поезд до Каира в воскресенье.

– Кажется, в тот вечер мы немного переволновались, – сказала я. – Опасность для них, безусловно, минимальна, и они будут разочарованы, что не приедут.

– Особенно Лия, – подхватила Нефрет. – Она так ждала этого! Она всю прошлую зиму изучала арабский.

– Их нужно хотя бы предупредить, – продолжила я. – Я поеду на поезде…

– Ни в коем случае, Пибоди, – перебил Эмерсон, сердито глядя на меня. – Неужели ты думаешь, что я не знаю твоих намерений? Твой разум для меня – открытая книга. Я не позволю тебе шататься по Каиру, допрашивать торговцев древностями, приставать к полицейским и…

– Один из мальчиков мог бы поехать со мной.

– Нет, – заявила Нефрет так же категорично, как Эмерсон. – Не говоря уже о Каире, само путешествие слишком рискованно. Четырнадцать часов в поезде с несколькими остановками – ей-Богу, всё, что потребуется, так это пистолет под ребро или нож в спину.

– Тогда что ты предлагаешь?